Ночной корабль: Стихотворения и письма
Шрифт:
ВЕРБА
Купила на базаре связку вербы – На красных ветках плюшевых котят. Она была моею вербой первой В чужом краю, где снобы не хотят С лотка торговки слишком скромных прутьев. Но остановятся пять-шесть людей И смотрят… Почему не обмануть их, Внушив, что вербы реже орхидей И потому во много раз дороже? Тут разыгрался пыл всегдашний мой, Я заглянула в кошелек… и что же? Купила редкость и несу домой. Меняю воду в вазе и гадаю, Когда котята выпустят листки, Когда пробрызнут в воду корешки? А верба всё живет, не опадая! Упругих веток гибок темный шелк, Детеныши на них неуязвимы. Опять апрель… Год мимо нас прошел! Мы с вербою начнем вторую зиму. Я к ней привыкла, и она ко мне. Не от нее ли в стих мой залетели Апрели детства, вербные недели, Капели с крыш и русский снег в окне?.. Однажды гость зашел. Сказал: «Не тешьте Себя мечтой и присмотритесь к ней: За целый год ни листьев, ни корней! Возьмите ножницы да и подрежьте. Не видите, что чересчур высок, Усталый ствол достиг предельной точки, И по нему дойти не может сок До каменеющей от жажды почки?» Послушалась. Напрасен был мой труд: Тупятся ножницы и не берут! Тогда, поняв, я сделалась суровой Сама к себе и, не потупив взгляд, Оборвала на вербе пластиковой Ее седых нилоновых котят! БЕЛАЯ ЧЕРЕПАХА
Я не люблю июля и боюсь. Тот страшный день июлем был помечен, И для меня навеки искалечен Весь этот месяц… В нем такая грусть, Такая тяжесть… Нестерпимо жаркий Пылал июль, сгорев до желтизны. Томились звери, от жары больны, Павлины не кричали в зоопарке, Но в стороне от страждущих зверей, За голубыми стеклами дверей, Ютился островок сырой прохлады, – Нетронутый жарой питомник змей, Где в полутьме блаженствовали гады. Втекая в человеческий прибой, Вползавший на бетонные ступени, Вошла и я, с воскресною толпой, Искавшей развлечения и тени. Вошла и я… Но ад, представший мне, Неведом Данту и рассказан не был: Сияющий квадрат пробит в стене, В квадрате – вся лазурь морей и неба. Смертельно голубая, – нет такой Лазури в мире, – эта, перед нами, Беззвучной за стеклом лилась рекой И легкими вскипала пузырьками. Не белый герб на фоне голубом, Расплющенный в застенке застекленном, Живое существо, с покатым лбом, Там шевелилось, в колыханье сонном. Чудовищный пузырь, или нарыв, Огромное всплывало кверху тело, И, плавники как веера раскрыв, Теченью отдавалось одурело, И вместе с ним обратно вниз текло, Неслышно ударяясь о стекло. Лучом прожектор бил в него свирепо, И врассыпную пузырьки неслись, И в тесной глуби водяного склепа От света было некуда спастись. Но весело подсчитывая взмахи Не ног, не лап, – резиновых плетей, К застенку океанской черепахи, Смеясь, тянули матери детей… Забуду ли бессмысленную пляску В пространстве ослепительно пустом И маленькую гипсовую маску С растянутым, окаменелым ртом И белый щит… Как бился о стекло он! Не гад морской, осмеянный толпой, А очень старый, полупьяный клоун, Сойдя с ума в пустыне голубой, Смотрел вперед раскосо и незряче (Затравленный так смотрит человек), То расширяя мертвый взгляд, то пряча В пергаментные створки белых век… Опять июль плывет из сонной дали, Померкли краски, им опалены, Живет одна лазурь! Глаза устали От нелюбимой мной голубизны. Сквозь весь июль несу печаль с собою И от лазури радости не жду: Отравлен тот, кто видел голубое Не только в небесах, но и в аду. РАЙ
В небе дальнем, в небе синем Белый, белый снегопад… Крылья сблизим, крылья сдвинем, Не оглянемся назад. Ангел к ангелу… Осанна… Белый, белый, белый снег… Это рай?.. И вдруг, нежданно, В темноте сомкнутых век Полыхнуло смутным жаром: Там, за тридевять земель, Балаган был очень старым, И кружилась карусель… Ангел к ангелу… Осанной Дышит воздух осиянный От заката до восхода… А шатер был полосатый, С ярко-розовой заплатой, С желтым клоуном у входа… ДРОЗДЫ
В этой стране не летают дрозды, Ходят пешком по траве и по льду. Кто-то привесил к их лапкам пуды, — Не полететь пешеходу-дрозду. Он и не хочет. Но если лежит Где-то червяк дождевой, еле жив, Дрозд подкатиться к нему поспешит, Лопасти крыльев смешно распушив. Бросишь ли сверху накрошенный хлеб, Сколько веселых слетается птах! Самый последний, тяжел и нелеп, Дрозд остается всегда в дураках. Странная птица… Зачем?.. Почему?.. Хочется громко в окно закричать, Чтобы помочь встрепенуться ему: «Поупражнялся бы! Надо начать, Надо понять, что не мотоциклет, А вольнокрылая птица, как все. Небо открыто, и радости нет Вечно бродить по колено в росе». Но оказалось, не слишком-то прост Мой, воробьями осмеянный, дрозд. Было еще не темно, но пора Птицам по гнездам своим разойтись. Долго весною светлы вечера, И зеленеет пустынная высь. Тут и случилось. Смеркалось, когда Я разглядела, что там, в вышине, Дрозд прицепился, как к елке звезда, К мачтовой, самой высокой сосне. Выше нельзя… Очень многих чудес Не объяснить никогда, никому. Тяжеловес на вершину залез, К ночи доступную только ему. Ждал ли он выхода первой звезды? Кто его знает… Но тихо, потом Стали слетаться другие дрозды И неподвижно расселись кругом. В эти часы нет пустой трескотни, Птичьего гомона, писка вразброд. Нет воробьев! Надоели они В быстром мелькании взад и вперед. В эти часы для дроздов-чудаков Небо открыто, и дали ясны. Так рассказали мне ночью, без слов, Самые верхние ветки сосны. * * *
Есть стихи-фазаны, есть павлины, В радужном атласном опереньи. Столько в них лазури и малины, Что природа не дала им пенья. Есть стихи мудреные, как числа Высшей математики, как притчи, Как сухой скелет сухого смысла, Но не задушевнее, не гибче. Есть стихи – триумф косноязычья. Я люблю слова совсем простые, Серенькие, скромные словечки. Вольно льются песни золотые, Сложенные в горле птицы певчей, Часто безымянной и невзрачной, Где-то в роще, над кустом сирени. Птичье пенье и рассвет прозрачный – Лучшее из всех стихотворений. Что мне даст узора вычур дивный И хитросплетенье филиграни? Я люблю простой и примитивный Камень для постройки вечных зданий. Из таких камней взошло Толедо, Пламенный пример земным твердыням. И стоит Толедо, как победа, И звучит поэмой в небе синем. * * *
Это правда! Не стыдно признаться На пороге раскрытых дверей, Что труднее всего мне расстаться С дружбой. Но не людей, а зверей. Если я, уходя, и заплачу, То, наверно, припомнив до слез В доме детства – семейку собачью, Ту, с которой так чудно жилось… Или в тропиках… День был обуглен, Словно дан на съеденье жаре, И зайчиху с зайчонком, из джунглей, Я нашла у себя во дворе. Я кормила их свежей морковью, Я водой окропила крыльцо… Если это зовется любовью, То взаимность была налицо. Почему они выбрали дальний, Совершенно не заячий дом, Поселившись в машине стиральной, За негодностью сданной на слом? Или кот, постучавшийся ночью (Уходя, я тот стук узнаю!), Словно прыгнул с трубы водосточной В жизнь чужую, отныне свою! Пуст мой сад, и колодец мой высох, Угасает за тучей звезда. Всех доверчивых, всех бескорыстных Уношу я с собой навсегда. Никуда? Впрочем, кто его знает! Может быть, никуда – это ложь? Может быть, кто-то в небе залает, Словно спросит: «Ну, как? Узнаешь?..» ДРУГ
Он был от рожденья немой, Незнакомый с лестью и ложью. Он любил, как любить не может Ни один человек… Домой Возвращалась я, и стыдливо, Неуклюже, забыв себя, Подходил он ко мне, любя, Улыбался немного криво, И смотрел на меня, смотрел Немигающим, строгим взглядом, Словно взять с собою хотел В смерть. И в смерти остаться рядом. Охранять мой дом и покой Не его ли случай поставил? Но ведь о любви такой И писал коринфянам Павел: О любви, что не верит в зло, Не противится и не ропщет. И сложнее быть не могло, И вовеки не будет проще. Вот пишу о нем, и от слез Уплывает в туман бумага… Он был бесхитростный пес. Дворняга. ОРЕХ
Светлане Соложенкиной
На удивленье и на смех Орехам грецким и кедровым, Большой кокосовый орех, Как будто сорван Гумилевым На экзотической земле, В саду заброшенного храма, Где он созрел в горячей мгле, Под бормотание там-тама. Орех и думать не дерзал В своей юдоли африканской, Что будет снег, вагон, вокзал, Москва и в ней бульвар Славянский, И девушка… Она о нем, В воображении богатом, Мечтала вечером и днем, О буром, диком, волосатом, О недоступном, о таком Гогеновском, – с его полотен! И вдруг орех вкатился в дом, И ощутим, и кругл, и плотен. Он прислан для любой игры. Вот, например: ударом верным Пробить в орехе две дыры, Как в банке с молоком консервным, И ждать, что струйка молока Зеленовато-голубого Польется в чашку. А пока Питье такое не готово, – Читать на память Гумилева. Второй рецепт несложный есть, – Ведь все рецепты в нашей власти: Мякину разрубить ни части, А после съесть, или не съесть. Но вряд ли станет палачом Та, что грустит о каждой мошке, Поет о камушке речном, Любуясь ивовой сережкой. Хоть любопытство и не грех, И мы его не судим строго, Живым останется орех. Орех Гогена и Ван Гога. На полке, в гуще пестрых книг, Приняв торжественную позу, Он ляжет, бур, космат и дик, И рядом с ним поставят розу, Ему особый жребии дан, Свое кокосовое чудо: Быть мячиком для обезьян И стать моделью для этюда! ВОДОПОЙ
Голубело небо, День был голубой… Маленькие зебры Шли на водопой. От хвоста до шейки, Не щадя чернил, Нотные линейки Кто-то им чертил. В озере водица – Брага в ендове! Топали копытца В голубой траве. Молча бы напиться! Только здесь и там Топали копытца, Как глухой там-там. Замечтался кто-то, Ноты позабыв. Разбросала ноты Тень плакучих ив. Солнечный и резвый, Зайчик заплясал. Тремоло, диэзы Золотом вписал. Молча не напиться, Если здесь и там Стал в оркестр проситься Быстрых ног там-там! Черное на белом Как не разглядеть! Полосатым телом Могут зебры петь. Это всё – из неба, Всё – само собой. В зоопарке зебры Шли на водопой. АТЛАНТИЧЕСКИЕ ПЕСНИ
Над Атлантическим океаном Иссиня-черная туча шла. Низко ползла, к воде прилегла, И стал океан стеклянным. На пустом берегу пески, пески, Седина без конца, без края… Чахнут водоросли от тоски, В тропической мгле сгорая. Душный воздух стоит и спит… На зеленой воде стоит Фосфорический мост из семи цветов, Из семи павлиньих хвостов. Я лежу на песке, а вокруг меня, В бархатистой пыли, возня: Осторожно бисер течет, И у ног моих холмик растет, Вырастает крошка-вулкан, Раскрывает черный глазок. Летаргически спит океан, Но проснулся, дыша, песок. Он выталкивает бугорки, Завивает в пыли дымки. В каждом кратере завязь цветка, И встают они из песка. Вот из щелки ползет василек, Пробежал два шага, прилег И с песчинкою заиграл, А за ним, как живой коралл, Покатился, с размером в пятак, Огневой, оранжевый мак. Это крабы к воде спешат И клешнями шуршат, шуршат… Ведь от радуги души звучат Атлантических паучат! Не вскарабкаться крабам слабым На светящуюся дугу. Чем помочь неумелым крабам, Если я сама не могу Ни подняться, ни перейти По мосту, к своему былому? Он лежал через речку к дому, И вели к нему все пути. Из березовых бревен, прост, Шаток был деревенский мост… Далеко расстилались леса И седые поля овса. В овсяных просторах земли Васильки и маки цвели… Гаснет радуга… Ни следа! О мостах, что сломались, забудь… Отсияв, превратилась вода В однотонную серую муть. Крабов нет. Из последних сил Океан их всех погасил. Чахнут водоросли от тоски, В душной пыли сгорая. Атлантические пески. Пустота без конца, без края… ЛЯГУШКА
Лягушка в тинистом пруду Соскучилась немало. Хотела проглотить звезду И не поймала. Но был высок, широк прыжок, – Теперь ей не вернуться На тот постылый бережок, Где комары толкутся, Не окунуться в сонный пруд, В его глухую темень. Там караси внизу снуют, Наверх подняться лень им… И ночь прошла. Горит заря. Куда ты, путь далекий? Как два зеленых пузыря, Надулись ветром щеки. Лягушка прыг, лягушка скок, Всю землю огибая. Вдруг перед ней – простор, песок И бездна голубая. Голубизной ослеплена, Пространством без предела, На камень шлепнулась она И вмиг окаменела. К ней долетал глубинный шум Из сине-голубого И, вместе с ним, пришло на ум Подслушанное слово. Кто знает, сколько шалых слов, Над прудом с карасями, Порой бормочет рыболов, Когда сидит часами В зеленом обществе лягух, Как будто спящих сладко? Но у лягух оличный слух, И память, и догадка. В стоячий пруд, в росу, в туман, В кувшинки на трясине Упало слово «океан», И был он синий-синий, Вот этот самый! Не узнать Нельзя его, такого. И повторяется опять Подслушанное слово. Туда уплыть и воду пить, Да только в незнакомом Опасно жить и гнезда вить, Обзаводиться домом… Заквакала, что было сил (Ей показалось – спела!), И кто-то из воды спросил: Что за ква-ква? В чем дело? И вот, над берегом взвилась, Неведомо откуда, Большая рыба – не карась, А просто чудо-юдо, Вся из литого серебра, Не рыба – королева, И плавники, как веера, Раскрыла справа, слева. Лягушка крякнула: – Ква-ква, Ох, пересохло горло! – И заболтала, чуть жива От страха и восторга: – Я вскачь пришла из темных стран. Чего я жду от рыбы? Про океан, про океан Вы рассказать могли бы? Как в океане?.. Там?.. У вас?.. – А рыба и не знала. Тараща на лягушку глаз, Рассеянно сказала: – Про океан?.. Какой такой?.. – В прибой нырнула голубой И под водой пропала. Поделиться с друзьями: