Ночной корабль: Стихотворения и письма
Шрифт:
* * *
Я писала стихи, не жила. Бедный дом мой сгорел дотла. Бедный друг мой в слезах просил: – Одному потушить нет сил, – Помоги! Не пиши стихов! – Я писала. И рухнул кров. Велики ли мои грехи? Карандаш. Бумага. Стихи. Но упала любовь, как звезда, Покатилась вниз без следа… И ушел он, пропав в пути, – Починить свою жизнь. Спасти. Что от прошлого у меня? Догоревшая головня. От судьбы моей? – Тишь да гладь. Я пишу… Я буду – писать. БЕТХОВЕН
I. Городок Бонн
В городе за ночь сирень расцвела, Утром чуть дрогнули колокола. Тени цветов на стене заплелись, По старой часовне бежали ввысь. Тени сирени – едва-едва – Сквозь готики серые кружева. Пальцы нежданно, сами собой. Зазвенев от весны, как стекло голубой, На заборчике мшистом, едва-едва Начертали без слов слова. И это осталось: слова без слов. Только тень. Только отзвук колоколов. Годы, годы и годы… Черный закат. Кипа трепанных нот, симфоний, сонат. В городе дальнем сирень расцвела, Прошлого дрогнули колокола. Кто ему дал эту весть, этот знак? К пыльному вороху желтых бумаг Он наклоняется… Вот она, вот – Часовня, весна, сирень у ворот. Молодость! Сладкая, смутная боль! В пятнах чернил колокольное «соль». II
От серых часовен, От грусти, от готики, От горечи, гнева, органа, эротики. Глухое, пустынное имя – Бетховен! Глухое, как сам он В молчаньи трагической ночи. И страшное: мертвые очи Сквозь саван. Бетховен! О бедность, о рваные струны В рояле всклокоченном, Сонатою лунной И страстью дрожащие звезды, И поздно В ночи без рассвета, Безумные слезы О том, что не слышит, И нищ, и никем не любим! Летят гениальные руки По нервам зазубренных клавиш, И звуки Над ним Всё чище, лазурней и выше… Не слышит… Одна лишь Волна приливающей крови В проклятом Мозгу, заклейменном недугом. Потом, запахнувшись халатом, Сжимая грызущее сердце, Он пишет Эрцгерцогу: «Готовый к услугам Бетховен»… И долго, униженно просит Помочь. А музыку ветер уносит В горящую звездами ночь. III. Apassionata
Такая музыка, такая слава, Такая вечность! – И такая месть: Быть только Богом, не имея права На самое простое счастье здесь. На теплое плечо (вдвоем сквозь бури!), На руку милую (о, протяни!). Пройдут века. В бессмертии лазури Его сонат рассыпятся огни, Но ни единой женщине не любы Его сухие, жаждущие губы. Итальянская опера
Легкость и хрусталь Россини – Соловьи полощут горло, Плещут дамы в ложе синей Кружевами, веерами, И лорнирует Эрцгерцог Бледный профиль примадонны. Соловьи полощут горло. Вена пахнет апельсином. Крик в партере: «Viva! Viva!» Альмавива ловит розу. Истекая желтым воском, Свечи млеют вдоль карнизов Над усталым Разумовским, Задремавшим в ложе синей. Разумовский! Это вызов Соловьиному Россини! А потом вспорхнула Вена, Прошуршала кружевами, Унесла рулады скрипок В серо-бархатную ночь. Ветер. Снег. Погасли окна. Гаснут плошки. Мчатся сани. Под аркадой театральной Бьется мокрая афиша… Тише, тише… На афише Имя: Людвиг ван Бетховен. «Это завтра?» (Тише… тише… Лист пульсирует, как сердце…) «Это завтра?» – «Я не знаю». – «Вы приедете?» – «Увольте! Тяжело, старо и дико!» – «Говорят, он сумасшедший?» – «Он глухой». – «Глухой! О Боже! Но ведь мы еще не глухи!» – «Ходят слухи…» (Тише… Тише… Издалека: снег и ветер. Издалека: смерть и ночь.) IV
Потертый, зеленый фрак. Белеют швы. Свеча оплывает. Мрак. Тень от большой головы… И мертвая тишина… В камине огонь потух. Ты видишь его, луна? Он зол, одинок и глух! Вчера – ледяная дрожь И божественный нотный лист. Вчера – из враждебных лож В лицо симфонии – свист. Дерзкая, на сквозняке Хлопала дверь. Пустел Зал… Он держал в руке Мириады миров. – Горел, Мчался в рокот и гром, На Страшный Суд. Не поняли?.. Но потом Поймут! Огарок, чадя, поник. В углах закачалась тьма. Он печальный, он злой старик, Он, должно быть, сошел с ума… На клавиши положил Пальцы озябших рук. Пульсирует в сети жил Едва зазвеневший звук. Не сердце! Не кровь! – Прибой От клавиш, от тишины… И плещется голубой, Смертельный хрусталь луны. Кутаясь в рваный плед, Бетховен, вздрогнув, берет Аккорд… На тысячи лет Вперед. МИСТРАЛЬ
Мистраль – поэт – лицом к мистралю Пусть мертв поэт, – мистраль поет. Поет, и плещет, и метет Прованса сумрачные дали. Разливами косматых туч Угрюмый запад опечален, И сходят с неприступных круч Гиганты каменных развалин. И дремлет памятник в дыму Туманных зорь, в огне заката. Но на лету прильнут к нему, Пахнув лавандой, крылья брата, И в запахе родной земли Опять цветут, как встарь цвели. Стихи, не знающие ночи. Бессмертные, как высь и даль… И мертвому живой мистраль Целует каменные очи. ВЕСНА БОТТИЧЕЛЛИ
В мире не было лучше Симонетты Веспуччи И не будет во веки веков. Это личико девичье В сердце Козимо Медичи Просияло из облаков, И, как свечи у клироса. Флорентийские ирисы У бессмертных колен склонены, Восхваляя певуче Симонетту Веспуччи На земле воплощенье Весны. В желтых локонах лента. Это весь Кватроченто, Вся лазурь итальянских высот, И, всегда одинакова, В самой нежной из раковин Афродита над миром встает. Что нам праздники Медичи, Короли, королевичи. И луна, и балы, и цветы, В том, что весел ли, грустен ли Этой девочки пустенькой Быстрый путь до последней черты? Легким взмахом качели Захлестнув Боттичелли. Пронеслась над вершинами ив И пропала за тучей Симонетта Веспуччи. Беззаботные крылья спалив. Но не в смертном луче ли Уловил Боттичелли Победившую тленье весну? Вечность плещет столетьями В том же солнечном свете мы Угасая, отходим ко сну. Вечность плещет приливами Под такими же ивами Без конца зеленеет трава, И, всегда одинакова, В самой тайной из раковин, Симонетта Веспуччи жива. РОЖДЕНЬЕ
И снова шелест белых риз, И преклоненные колени, И снова жив Квентин Мэтсис С его палитрою весенней. Под несказанной синевой, На полог розово-лиловый Архангел золотоголовый Роняет лилии… Травой И земляникой пахнет в доме, – Всё как тогда! – Порог, окно, Тенистый дворик… На соломе Два голубя клюют зерно, – Всё как тогда! – У женщин в темном Жалеющий и мудрый взгляд, И розаны в кувшине скромном У изголовия стоят. Как будто целый мир не тронут Ничьей виной, ничьим концом, И дремлет у груди, спеленат, Ребенок с солнечным лицом. А тень от двери, так знакома, Так ежедневна и проста, Рисует на пороге дома Две перекладины Креста. САМОФРАКИЙСКАЯ ПОБЕДА
Лувр
Твой оборвавшийся полет Еще живет, еще поет, Дерзки развернутые плечи И напряженный сгиб колен, В закат планеты, в пыль и тлен, В ее чумной угарный вечер, Слетев с гремящей высоты, Смертельно раненая, ты Заискрилась и заблестела, И бережно несет земля Обломок древний корабля И обезглавленное тело. Несет, дыханье затая… И тень гигантская твоя На лик ее, всему покорный, От крыльев, от разбитых рук Ложится, замыкая круг – Туманный, пламенный и черный. * * *
Лот говорил о том, что будет скоро Конец пескам и, встретив свежий сад. Они найдут в тени, под сикоморой. Овечий сыр, и мед, и виноград, Смерчи огня витают над Гоморрой: Спасется тот, кто не взглянул назад. Чем глубже в ночь, тем ярче свет пожара. Краснее небо, золотей пески. Так вот она, обещанная кара, Которую сулили старики! И мечется неистово и яро Над миром тень Неведомой Руки. Лот смотрит вдаль, и мускулы окрепли; За шагом шаг, отчетлив мудрый путь. За ним дома качались, окна слепли, У площадей раскалывалась грудь, Захлебываясь в пламени и пепле… – «Жена моя, жена моя! Забудь!» – – «Простой кирпич карбункула был краше, Когда на нем закатный цвел отлив. Ни сок плодов из незнакомой чаши, Ни мирный сон в тени чужих олив Мне не нужны! Ни упованья ваши, Ни звонкие серпы грядущих нив. От трогательных уличных названий До городской застенчивой весны Здесь всё мое! Нет для меня желанней Струящегося вниз, из тишины, Среди дворов и прокаженных зданий. Медового сияния луны. Я к мостовой прислушивалась, вторя, И каждый шорох знаю наизусть. Здесь все мои девические зори, Большая, человеческая грусть. Теперь, когда настал конец Гоморре, Лот, не зови меня! – Я оглянусь! Клокочут лавы огненные реки, С горящих кровель в лаву льется медь, О, пусть мои расширенные веки Хлестнет огня сверкающая плеть, И, смерть Гоморры отразив навеки, Я буду перед нею каменеть. Я буду знать покой надгробных статуй На пепелище родины моей. Тебе же Бог укажет край богатый, Сады мимоз и берега морей…» Лот уходил, укутав в плащ крылатый Рыдающих от страха дочерей. Поделиться с друзьями: