Ночной корабль: Стихотворения и письма
Шрифт:
БЕРЕЗА
Я сжилась с березой, как с родной. Не в Москве она растет, а в Берне. От нее прохладен летний зной, Золотисто-зелен час вечерний, А когда спускается туман, Вся она плывет, в тумане рея, Будто оживает Левитан В зимней Третьяковской галерее… Но сейчас, вернувшись из Москвы, С русским снегом в волосах и в платье, Не могу иначе, как на «вы», Дерево знакомое назвать я: – Здравствуйте, береза… Добрый день (Только добрый ли? Кто мне ответит?) – От березы на лужайке тень, И ее раскачивает ветер. РОДИНЕ
Дай мне снова видеть край далекий, Купола бревенчатых церквей И зарю румяную, как щеки Сероглазой матери моей. Дай лицом прильнуть к твоим колосьям В час, когда над полем гаснет день И гармони спорят с лаем песьим У околиц сонных деревень. Дай почувствовать твой дождь и сырость, Грусть твоих курящихся болот, Дай погладить гриб, что за ночь вырос, И цветок, что к вечеру умрет. Бродят вдалеке глухие грозы, Теплым ветром вздрагивает ночь. Так встречает Мать, смеясь сквозь слезы, Навсегда вернувшуюся дочь. ЛЕБЕДЬ
Лебедь, уплывая, над печальным лугом
Оставляет белое перо…
Илья Эренбург
Лебедь плыл, как белая гондола, Рядом с ним внизу плыла звезда, И деревья наклонились долу, В черный оникс тихого пруда. Первый ветер вестью о рассвете Пробежал по листьям и затих. О далеком говоря поэте, За стихом мы вспоминали стих. А когда вода порозовела И запахло травами остро, Лебедь Эренбурга, лунно-белый, Уплывая, обронил перо. Лес Булонский веет Летним садом И Невою каждую весну. Но из всех в ту ночь стоявших рядом Выбрала заря меня одну: Доплеснули дрогнувшие воды Белое перо к моим ногам, Чтобы я несла его сквозь годы И вернула невским берегам. СЕН-ГОТАРД
I
Панорамой развернуты черной, Громоздятся в тумане хребты, И обвал рассыпается горный, Прогремев с ледяной высоты. И опять тишина замирает, Не спеша собирает грозу, И орлиные тени витают Внизу. Странно видеть орлиные тени, Наклоняясь в бездонный провал, Но спускаются в пропасть ступени Облаков и оскаленных скал. А совсем далеко, на вершине, Первым отзвуком грома звуча, Нерушимо стоят и поныне Два меча. И славянская вязь между ними – Позолоту не смыли дожди – Начертала бессмертное имя На бессмертной гранитной груди Как торжественно: «Генералиссимус» И «фельдмаршал»… И грома раскат… Над пустыми альпийскими высями Черногривые тучи летят…II
Сен-Готард в свинцовой тонет мгле. Слава одиночеству суровому! Чьей рукою врублено в скале: «Доблестным сподвижникам Суворова»? В головокружительную высь, Где веками горы не источены, По тропинке козьей поднимись, По следам неведомого зодчего. Кем он был, когда перед лицом Вечности по русскому обычаю Молотом чеканил и резцом Памятник солдатскому величию? Осыпались из-под ног пласты В пропасть между острыми уступами, Может быть, он слышал, как и ты, Хруст костей и хруст колес над трупами? Может быть, и для него гора, Сотрясаясь грохотом и градами, Повторяла русское «ура» В перекличке грома с водопадами?! МИХАЙЛОВСКОЕ
В том доме не бывала я И все-таки была. Из сада травку малую На счастье не брала, Но почему приснилось мне, Что тонкий стебелек, Как знак высокой милости, В стихи закладкой лег? Я помню осень ржавую, Всю в пепле и золе, И голову курчавую, И свечи над «Полтавою», Раскрытой на столе. Я помню шлафрок вышитый И руку с чубуком, И не впервые слышу я, Как шепчет старый дом, Как в затаенном шепоте Рождаются слова… Над свечкой струйка копоти Колеблется едва. И каждый раз по-новому, До самых недр души, Я памятью взволнована В михайловской глуши, Где ворожит безмолвная Перед ночным окном Арина Родионовна, Жужжа веретеном. Ползет снежинка талая Вдоль темного стекла… В том доме не бывала я, Но знаю, что была. РУССКАЯ ЖЕНЩИНА
Памяти Вики Оболенской
Об участи горестной женской Поэт не один говорил Стихами… Но хватит ли сил О Вике писать Оболенской? Для пламенных ликов святых Без вычурных иконостасов, Для подвига женщин таких Найдется ли новый Некрасов? Нам слышен удар топора Над плахой в тюрьме Моабита, Но сделалось вечным «вчера», И Вика для нас не убита. Страшней, чем полночная жуть, Светлей, чем весенние зори, Ее героический путь И наше бесслезное горе. Но разве заплачешь над ними, Узнав, что навек занесли Еще одно женское имя В историю нашей земли! Россия… Россия… Россия… Парижская ночь глубока. Войны разъяренной стихия Сегодня от нас далека, И вспомнить сегодня нам трудно О тайной работе впотьмах, Подземной, подпольной, подспудной, В нетопленых, стылых домах. От свечки оплывшей – косые Зигзаги огня по стенам, Но где-то за тучами, там… Россия… Россия… . Россия… В дремучих сугробных лесах, Таясь, залегли партизаны. Морозом подернуты раны, И гибель стоит на часах. «В подпольном Париже я с вами! Я русская – ваша сестра. Крепка моя вера, остра, Светла, как высокое знамя. Я с вами от века доныне, А схватят – пойду умирать, И будут меня называть По-древнему русской княгиней!» Так, может быть, думала ты, Стуча на машинке в подвале, Воззваний готовя листы, Которые нам раздавали, Винтовки и бомбы храня, С опасностью в прятки играя, А ночь доползала до дня, Не первая и не вторая – Их полчища грузно ползли… С усталостью воля боролась, Как будто от русской земли Летел ободряющий голос, Как будто сливались в одно И жертвы, и кровь, и победы, Как будто смотрели в окно Учившие верности деды, Как будто у самых дверей, По-вдовьи чернея платками, Стояла толпа матерей, Следя за твоими руками… Смыкался их призрачный круг, Пророчил о близкой расправе… А маленьких клавишей стук Под быстрыми пальцами рук Твердил о победе и славе! КИРИЛЛ РАДИЩЕВ
Поэма
Матери Кирилла,
Софье Михайловне Радищевой,
посвящаю
Война промчалась огненной грозою, Геройские прославив имена. О подвиге Космодемьянской Зои Узнал весь мир и помнят времена, И не она одна – другие дети Бессмертный отзвук для себя нашли В писателе, художнике, поэте, Но за пределами родной земли Вам никогда никто не говорил О мальчике по имени Кирилл. Мы помним ужас тех годов жестоких, На родине сердца слились в одно. Здесь — в одиночку гибнуть суждено, И тем труднее верность одиноких. Она тверда, как заостренный меч, Ее заветы мужественно строги. Благословен, кто смог ее сберечь И не сойти с намеченной дороги! О нем так мало: месяц, день и год, Названье лагеря, потом – забвенье. В Германии был выведен в расход Сержант французского Сопротивленья Кирилл Радищев… Дальше рвется нить. Пришла пора стихами свет пролить, Быть может – в книге, может быть – в журнале, На эту жизнь, на эту смерть в тюрьме. Они бесславно спрятаны во тьме, Но я хочу, чтобы вы правду знали! 1
Городам, колхозам, школам, селам Посылаю мой простой рассказ О парижском мальчике веселом С васильками темно-синих глаз. Смоляные пряди из-под шапки, Лоб открытый и бесстрашный взгляд… Он играл, как все мальчишки, в бабки И шалил, как все они шалят. Только странная жила забота В наплывавшей на него тоске, Только он украдкой имя чье-то На снегу чертил и на песке. Сидя в классе на последней парте, Он, не поднимая головы, Мог часами изучать на карте «Путь от Петербурга до Москвы». Доля эмигрантов – доля нищих На задворках европейских бар, Но ребенок знал, что он – Радищев, А с последней буквы – «Вещий дар». Озаренный этим вещим даром, Понимал он с колыбельных лет, Что ему повесили недаром На стене прадедовский портрет. Приготовив вечером уроки, Он любил смотреть издалека, Прежде чем заснуть, на лоб высокий, На седые букли у виска, На орлиное лицо героя, Узнавая в нем черты свои, И открылось бытие второе В будничном, привычном бытии. Детство, осененное портретом! Детство жарких чаяний, мечты… Стал Кирилл в двенадцать лет поэтом, С музою радищевской на «ты». Он понять стремился мир огромный, Но, вникая в мудрость школьных книг, Выше всех ценил наш гений кровный. Несравненный русский наш язык. А когда подрос, большой и смелый, То задумчивый, то озорной, Знойно, по-цыгански, загорелый, Девушке он снился не одной. Но певала мать, и песня в душу, Как цветок нетленный, залегла: Про высокий берег, про Катюшу, Про степного сизого орла… 2
Париж молчит. Париж уснул. Идет немецкий караул, Стучит во мраке каблуками… И темнота, и тишина… И все же ночь пьяным-пьяна, Ночь, процветает кабаками. Над входом – черное сукно, За входом – свечи и вино, Лакеев быстрое скольженье, И лучшая из всех минут, Которую зовут и ждут, – Минута головокруженья. Они пришли сюда втроем. Им нравится играть с огнем: Для виду взяв по рюмке водки, Они усвоили устав, Друг другу тайно передав Распоряжения и сводки. Кругом – мундиры, блеск погон, Речь иностранная и звон Бокалов с пеною Моэта. За тостом, вперебивку, тост: – Чтоб перешли такой-то мост Семь эшелонов в час рассвета! – Смерть партизанам! Всех стереть! Развеять вражескую сеть, Что в спину бьет без передышки… – В углу смеются: до зари Тот мост взорвут вот эти три Еще безусые мальчишки. Вот эти три, что, сидя в ряд, По-русски громко говорят, Смеясь, разыгрывают пьяных: – Ха-ха! – и галстук на боку, Но по-солдатски, начеку, Трезвы, револьверы в карманах. Часы спешат, часы бегут, Часы разведчику не лгут, Минут едва-едва осталось… Втроем встают. Втроем ушли. А скрипка всхлипнула вдали, Как будто с сыном мать прощалась. – Не отставай, иди скорей! – Но слишком много здесь дверей, Все в черных сукнах, все похожи. Где выход?.. За которой вход?.. – Налево! Вправо! Вот он, вот!.. – Спешили, спорили, и что же? Навстречу, перерезав путь, Два офицера. Прямо в грудь Толкнули, хлопнули по спинам: – Ты здесь хозяин или я? А ну-ка, русская свинья, Посторонись и дай пройти нам. Тебе давно пора понять: Россию мы, за пядью пядь, С лица земли почти что стерли. Нам пыл ее дано пресечь, А ей навек в болото лечь С мечом германским в мертвом горле. Пока ты цел, пока ты жив, Долой с дороги, грязный скиф, Когда проходит победитель… Кирилл молчал. А перед ним Качался, сквозь сигарный дым. Забрызганный шампанским китель С крестом железным. Закипев, Бичом хлестнул по сердцу гнев. Взведен курок. Сухой щелчок Сукно зеленое обжег, Но пуля тела не задела. Оскален бранью вражий рот… Соломинкой в круговорот Судьба, сорвавшись, полетела. И вот нежданно никого И ничего вокруг него, В далеких залах суматоха, А здесь пустая тишина. Лишь из-под черного сукна Лакей бормочет: – Дело плохо. Ведь это… это сам майор… Бегите через задний двор, Никто вас ночью не разыщет!.. – Товарищей и след простыл, Как в воду канули. Но был Один на тысячу Радищев. И он сказал: – Я виноват, Что промахнулся. Я солдат И должен отвечать за промах… * В стекле зеркал обратный бег Стенных часов в глубокий снег, В далекий век… О вихрь знакомых Событий, слов, видений, дум… Сбежались люди. Крики, шум, И лязг наручников, и снова Всё, что случится, было встарь: Тюрьма, решетка, ночь, фонарь И сонный оклик часового. 3
– Владеешь языком немецким, Других примет особых нет… Был первым в корпусе кадетском, И бакалавр в пятнадцать лет. Награды… Высшие отметки… Курс политических наук… Сорбонна… Случай больно редкий! Откуда средства, юный друг? Кто вел тебя дорогой этой? Кто на ноги помог вставать?.. – И, тайной гордостью согретый, Сказал Кирилл Радищев: – Мать. – Ее мы знаем. Небогата И впроголодь живет едва. Решиться на такие траты Не может бедная вдова, Не будучи особой бойкой, Твоя же мать тиха, как мышь. Она служила судомойкой, Кассиршей… Для нее Париж Был горькой школой. Крепко била Ее судьба… Всё для тебя, Щенок?.. – Она меня любила И в люди вывела, любя. – И в люди вывела?! В какие? Кем стать хотел? Кому служить? – Стать Человеком. Для России. Работать для нее и жить… – Молчанье. Шелестят бумаги, И много лиц, и много рук, И свастика на красном флаге Как черный крючится паук. Течет допроса часть вторая. Так каждый божий день, с утра. В немытых стеклах догорая, Уныло гаснут вечера, И скучно всем, и все устали, Ломает писарь карандаш… Какой бы пыткой ни пытали, Ты не продашь и не предашь! И каждый божий день сначала: Пустые, мутные глаза, Усов белесое мочало, В тяжелом перстне – бирюза, И в опостылевшей забаве Вопрос, сулящий столько бед: – Где взял оружие? – В канаве. – Как звать сообщников? – Их нет. Поделиться с друзьями: