Чтение онлайн

— Гордым? А в чем это выражалось?

— Ну, например, в ту ночь, когда мы потерпели кораблекрушение, входить в полосу тумана было чистым безумием. Но Сиверт заупрямился…

Наждачная бумага снимала с планки небольшие неровности. Кволе сдувал пыль и тер дальше. Планка должна была быть совершенно гладкой.

— Он был очень упрямый… А после того случая с «Гебой»… — Кволе на мгновение поднял глаза. — Вы, небось, слыхали?

— Кое-что. — Я кивнул.

— То кораблекрушение сильно подействовало на Скоддланда, и теперь он хотел показать всем свое искусство. — Новое облачко пыли поднялось в воздух. — Это было безумие, чистое безумие…

— Кволе! — Я еще раз заставил его оторвать глаза от работы. — Сами-то вы верите, что он был пьян?

— От тщеславия, но не от алкоголя! — Он произнес это не раздумывая. — В той катастрофе виновато только его профессиональное тщеславие.

И наждачная бумага вновь заходила по дереву. Я собрался было уйти, но тут вспомнил еще об одной вещи.

— А вы не помните, была ли в ту ночь луна?

— Луна? — Он задумался. — Конечно, ведь было полнолуние. Мы видели луну до того, как вошли в полосу тумана.

— А потом она скрылась?

— Естественно. А почему вы о ней спрашиваете?

— Потому что меня вообще интересует лунный свет, — ответил я. — Не стану вам больше мешать.

Я бывал у многих капитанов, живущих в прибрежных городах, и не знаю ничего лучше настоящей капитанской гостиной, стены которой украшены раритетами, собранными за всю жизнь на море. Но гостиная капитана Хогне была совсем не такая. Там не было ни кораблей в бутылках, ни кожаных барабанов из Аргентины, не было больших раковин или чучела спрута, подзорной трубы или старого секстанта. Стены у него были украшены выгоревшими репродукциями из религиозных рождественских журналов. Кроме того, там была толстая Библия, напечатанная еще готическим шрифтом, и в рамке под стеклом висела вышивка, сделанная золотом: «Господь — мой пастырь».

Капитан был уже на пенсии, он держался с большим достоинством, волосы у него были седые, облик и походка еще носили следы его старой благородной профессии. Он сохранил остатки прежней выправки — выправки человека, который властно и уверенно идет по шаткой палубе жизни. Но, к сожалению, он многое утратил, сойдя на берег, на этот берег. Его показная набожность производила отталкивающее впечатление.

— Я предупреждал Сиверта Скоддланда, чтобы он не входил в полосу тумана, но ему хотелось рискнуть, он проявил высокомерие! — Хогне с удовольствием смаковал эти слова, блаженно потирая пальцы. — А кто ожесточает сердце свое, тот попадает в беду, сказано в Писании.

Мне было трудно скрывать свою неприязнь, но у меня была непреодолимая потребность пробиться через его собственную полосу тумана.

— Капитан Хогне, на следствии вы заявили, что Сиверт Скоддланд находился под воздействием алкоголя, это правда?

— Я только намекнул о такой возможности, — мягко поправил он.

— Но как же вы могли доверить вести свое судно человеку, внушающему, пусть даже самое пустяковое, подозрение, что он нетрезвый?

— У меня не было таких подозрений. — Капитан улыбнулся апостольской улыбкой. — Я всегда думаю только самое лучшее о своих собратьях.

Человек с таким лицом не бросил бы первого камня. Ну, а второй?

Мне не хотелось отступать:

— У вас были какие-то основания предполагать, что он находился под воздействием алкоголя? Он что, нетвердо держался на ногах?

Улыбка не сошла с лица капитана, но теперь она стала более надменной:

— При сильной волне это можно сказать о любом.

Я не позволил сбить себя с толку:

— А как Скоддланд выглядел, когда поднялся на борт?

— Должен вам сказать, что было очень темно. — Хогне прищурился, словно вглядывался в свои воспоминания. — Да, очень темно.

— Значит, по его виду вы ничего не заметили?

Вместо ответа капитан встал, подошел к шкафу и достал оттуда пустую бутылку из-под можжевеловой водки. Этикетка выглядела старой, водка была хорошей голландской марки. Эта бутылка была ответом на мой вопрос, он держал ее передо мной с многозначительной миной.

— Видите эту бутылку? — Капитан дал мне проникнуться зрелищем Левиафана, потом показал на окно. — Однажды ночью Сиверт Скоддланд швырнул мне в окно эту бутылку во время одной из своих попоек! Этот человек был безнадежный язычник. Спаси, Господи, его душу!

Я тоже поднялся.

— Но ведь он это сделал уже после того, как его лишили лоцманских прав. Верно?

Капитан был поглощен разглядыванием затейливой этикетки, на ней было написано — Скидам. Что-то в его руке, державшей бутылку, подсказало мне, что для нее это привычный предмет.

— Вам не кажется, что Скоддланд был несправедливо осужден из-за ваших показаний, капитан Хогне?

В ответ капитан постучал по этикетке:

— Он спился и умер, и виновата в этом голландская можжевеловка, — в голосе капитана вдруг зазвучали кремневые нотки. — Так ему и надо!

Вот оно — самое непростительное. Смертный грех Сиверта Скоддланда перед небесами и Холмевогом. Не то, что он спился, а что употреблял столь оригинальный напиток.

Капитан патетически поднял бутылку:

— Но Бог сокрушит голову врагов своих, волосатое темя закоснелого в своих беззакониях!

Я невольно провел рукой по голове, волосы у меня всегда были густые. И тут же понял, почему я это сделал. По ассоциации со словом «темя». Лысый череп мы обычно называем «луной».

— Кажется, вы сказали, что было темно, когда лоцман поднялся к вам на борт, капитан Хогне?

— Совершенно верно, была кромешная тьма. — Бутылка вернулась в шкаф, она исполнила свою роль вещественного доказательства.

— Но ведь за пределами полосы тумана стояла ясная погода и было полнолуние?

Наконец я прижал его! Набожная маска слетела с него в одну минуту, глаза забегали:

— Я… я… Этого я не помню…

Бегающие глазки обнаружили спасительную соломинку в кармане жилета. Он извлек массивные золотые часы.

— Молодой человек, вам пора. А я должен идти на собрание в «Иосафат». — И он утешил меня улыбкой. — Так называется наш молельный дом. Добро пожаловать на наши вечерние собрания…

Фру Хьос, вдова штурмана, оказалась приятным исключением в этом городе. Но она была не из местных. Мягкие согласные в ее речи выдали уроженку одного из маленьких городков Сёрланна с игривыми домиками в уютных палисадниках. Такой же садик был у нее и в Холмевоге, единственный, который я пока здесь видел.

Мы сидели в беседке, скрывавшей нас от полуденного солнца. Разговор, мягко говоря, был оживленный — фру Хьос строчила как из пулемета. Эта милая старая дама обнаружила почти циничное отношение к действительности и была не лишена чувства юмора. Она могла говорить о чем угодно с таким лицом, словно речь шла о фруктовых деревьях.