Чтение онлайн

— Я тут читала. У меня бессонница.

Я смахнул с плеча соринку.

— Разве морская прогулка на веслах не помогает против бессонницы?

Она вздрогнула, глаза у нее округлились:

— Я… Я вас не понимаю.

Да, пятнадцать лет назад она была настоящей красавицей. Скоддланд сказал, что когда-то она была «видной девушкой». И теперь, от страха, она снова стала почти красивой. Страх способен оживить любое лицо.

Я показал на раскрытую Библию:

— Ну и как, вы нашли новое изречение, которым могли бы бросить в меня, когда я лягу спать… Впрочем, в этом нет необходимости, утром мы уезжаем.

Скоддланд не спускал с нее глаз. Сперва он смотрел на нее с нескрываемым удивлением. Потом на скулах у него заходили опасные желваки. Но они тут же пропали.

Фрекен Фюре покрылась смертельной бледностью. Я был беспощаден.

— Если вы намерены и впредь бомбардировать по ночам своих постояльцев, фрекен Фюре, запаситесь мелкими камешками и позаботьтесь, чтобы окна на ночь оставались открытыми. Хватит одной бутылки и одного разбитого окна.

Я как будто подбил ее дуплетом. Она упала на стул. Видно, ей хотелось что-то сказать, но губы у нее дрожали, она была не в состоянии произнести ни слова.

Я наклонился над ней:

— Вы разбили окно, чтобы мы не догадались, что им пользовались как зеркалом, открывая под определенным углом по отношению к маяку? Верно?

Больше она не могла сдерживаться. Она уронила руки на стол и спрятала в них лицо. Плечи у нее вздрагивали от безудержных рыданий.

— Я любила его… — проговорила она сквозь слезы. — Пятнадцать лет я скрывала это, потому что любила его!

Я снова про себя отметил, что Скоддланд ничего не сказал мне об этом. Он не мог не знать о ее отношениях с Зауберманном. Но отец научил его презирать сплетни маленького городка. Может, поэтому он и скрыл от меня все, что имело отношение к Художникову острову? Чтобы защитить ее, в том числе и от меня?

— Что же именно вы скрывали, фрекен Фюре? — как можно мягче спросил я.

Она приподняла голову и оглядела комнату пустыми глазами.

— Он хотел писать только то, что разбито и взято морем. Он… — Голос изменил ей.

Мне захотелось помочь ей, я кивнул на картину, висевшую на стене — «Море возьмет ее».

— И поэтому он сам создавал себе сюжеты, верно? Птицу, которую подстрелил на море, корабль, который заманил на скалы?

— Я это поняла не сразу. Но потом… — Она снова закрыла лицо руками. — Наверное, он был душевнобольной!..

Гагара на картине была настолько живая, что было слышно, как она кричит, ударяясь о скалу. Конечно, он был сумасшедший. Потому и мог так хорошо изображать Норвегию.

Мы со Скоддландом тихонько вышли. В гостиной он не проронил ни слова, но его молчание было красноречивее всех слов. На пороге он обернулся и посмотрел на вздрагивающие плечи фрекен Фюре. И опять у него на лице мелькнуло сострадание, которое я видел у него по приезде сюда. Она, как и он, потерпела поражение в войне с провинциальным норвежским городком. Она была его сестрой по несчастью.

Ему бы ненавидеть ее, ведь она оказалась соучастницей преступления, сломавшего жизнь его отца, да и его собственную. Но в книге, раскрытой на столе, говорилось, что тому, кто много любил, многое простится. А Скоддланд хорошо знал эту книгу.

Мы зашли ко мне в комнату. Разлили остатки виски в стаканы для зубных щеток.

— Эгиль, как ты догадался, что это она?

— Только у нее могли быть основания разбить окно. К тому же только она знала, куда мы отправимся вечером.

Он задумался:

— Подслушала за завтраком?

— Да. Я помню, она подходила к столу, когда мы говорили об этом. Она спросила, не съедим ли мы еще по яйцу.

— Но зачем же было разбивать окно?.. Объясни мне, пожалуйста.

Я взял карманное зеркальце и поймал им луч лампы, стоявшей на тумбочке. По стене заплясал круглый зайчик.

— Когда Зауберманн открывал окно своего ателье под определенным углом, отблеск огней маяка попадал в мертвую зону юго-восточнее Хёгхолмена. Как раз туда, где вы с отцом видели огни маяка. Но видели их тогда только вы… Подойди к стене, Атле.

Он послушался, и я направил зайчик на стену у него над головой.

— Вот сейчас ты — впередсмотрящий. Луч проходит над тобой, и ты его не видишь. — Луч скользнул в сторону. — А сейчас ты — капитан Хогне, стоявший на мостике у правого борта. Луч проходит левее тебя.

Наконец я направил зайчик прямо ему в лицо.

— А вот теперь ты стоишь там, где вы стояли с отцом, посередине мостика. И вы видели огни маяка там, где был Хёгхолмен.

Я убрал зеркальце в карман. Скоддланд, присвистнув, вернулся к стакану с виски.

— Но какое отношение ко всему этому имела луна?

— А она направила меня по верному следу. Ведь луна — это зеркало. — Я с благодарностью взглянул на луну через окно. — Ночью мы находимся в мертвой зоне по отношению к солнечному свету. Но отраженным мы его видим.

— Отраженным луной? — Скоддланд снова присвистнул.

— Да, точно так же, как вы с отцом видели в море огни маяка, отраженные окном Зауберманна.

Была уже глубокая ночь. Когда-то существовало поверье, что во время полнолуния человек становится оборотнем. Что человек может лишиться рассудка, если во время сна ему на лицо упадет лунный луч.

— Мне приснились очень странные сны о луне, — сказал я. — А кроме того, они как будто намекнули мне, что Lunacy — это безумие.

— Мало увидеть сон, его еще надо уметь растолковать! — сказал Скоддланд. — Спасибо тебе, Эгиль!

Он стоял у окна рядом со мной и смотрел на свой родной город. В глазах у него больше не было горечи. Рассчитался ли он с Холмевогом? Или у него просто пропала потребность сражаться с ним?

Мы молчали со стаканами в руках. Нас связали события этих дней. Мне они не дали ничего, ни статьи, ни даже маленькой заметки. Но один подарок я все-таки получил. Наверное, это и есть тот самый обходной маневр, который делает жизнь, чтобы возникла дружба, подумал я.

Скоддланд поехал сюда со мной, чтобы восстановить честное имя своего отца. Теперь действовать предстояло ему.

— Что ты намерен предпринять, Атле?

Он пожал плечами, с них свалилась огромная ноша.

— Мертвых не вернешь, а вот живые, бедняги, еще маются. — Он кивнул на комнату, которую мы только что покинули.

— А тайна, которую мы раскрыли? — спросил я.

Он с улыбкой показал на окно:

— Тайна пусть останется луне… Так будет лучше.

Элисабет прервала молчание, наступившее после рассказа Странда. Круглыми, как у ребенка, глазами она смотрела на огонь.