Чтение онлайн

— Что, кроме силовых методов, вы можете предложить для выравнивания ситуации в Прибалтике, на Украине, в Закавказье?

— Уже ничего, Михаил Сергеевич…

— Так где же ваш хваленый аппарат?! Где выучка ваших людей?! — Горбачев сорвался на крик и стукнул кулаком по столу. — На что вы вообще способны?!

— Если не будут предприняты экстренные меры, то очень скоро властные структуры на местах будут просто обращены в бегство. Я имею в виду и аппараты комитета госбезопасности… Нам сегодня нечего противопоставить нарастающей анархии.

— Какой участок вы считаете наиболее опасным в данный момент?

— Реально? Нагорный Карабах, Михаил Сергеевич.

— Даже не Прибалтику?

— Прибалтика практически потеряна, — медленно произнес Воронцов. — Из пожара надо вытаскивать то, что еще можно спасти…

— Я имею постоянную связь с первыми секретарями Армении и Азербайджана. Меня убеждают в том, что ситуация полностью контролируется…

— Вас вводят в заблуждение, Михал Сергеич, — возразил Воронцов. — Там готовятся к вооруженным провокациям. Идет форсированная подготовка к крупномасштабным боевым действиям. У нас есть оперативные данные о том, что в эти регионы подтягивается оружие…

— Куда подтягивается? Конкретно?

— В Нагорный Карабах.

— Откуда?

— Через Армению.

— А вы что делаете, генерал? — вскипел генсек. — Сидите, сложа руки, и ждете, пока там не начнут убивать друг друга?!

— Нужны санкции, Михал Сергеич, — Воронцов пожал плечами. — В рамках той политической дискуссии, которую вы сегодня ведете с лидерами Армении и Нагорного Карабаха, мы не можем предпринимать активных действий. Я имею в виду, не можем без вашего разрешения…

— Я что-то не пойму вас, генерал: вы поддерживаете Азербайджан?

— Я поддерживаю Советскую власть, — сдерживаясь из последних сил, ответил Воронцов. — И целостность Союза Советских Социалистических Республик. Межэтнические конфликты — это не футбол, Михаил Сергеевич. И у меня, соответственно, нет и не может быть в этих вопросах ни симпатий, ни антипатий. Я исхожу только из того, что любой вооруженный конфликт на нашей территории ведет к ослаблению страны. Что же касается конфликта вокруг Нагорного Карабаха, то он грозит перерасти в полномасштабную гражданскую войну на Кавказе со всеми вытекающими последствиями…

— Только без лекций о внутреннем положении, пожалуйста, — поморщился Горбачев. — Сегодня куда ни плюнь — везде эксперты. Только вот работать некому!.. Что вы конкретно предлагаете?

— Пока не началась стрельба, ввести в Степанакерте и других городах НКАО военное положение. Запретить демонстрации. Вывести с этой территории армейские склады с оружием — в любую минуту на них может быть совершено нападения, а сил защищать их у нас там явно недостаточно. Я имею в виду, надежных сил… Полностью блокировать Нагорный Карабах как от Азербайджана, так и от Армении, локализовать этот регион и постараться выиграть время. Если мы сумеем не дать вспыхнуть столкновениям на межэтнической почве, шансов найти политическое решение кризиса станет больше…

— Хорошо, — кивнул Горбачев. — Мы обсудим это предложение на Политбюро…

«В постели со своей ненаглядной ты его обсудишь», — подумал Воронцов.

В этот момент зазвенел телефон. Горбачев матерно выругался и схватил трубку.

— Я же сказал!.. Кто?… А… Ну, соедини…

В соответствии с кремлевским этикетом, первый зампред КГБ тут же уставился рассеянным взглядом в полузашторенное окно, всем видом демонстрируя, что ему совершенно неинтересен телефонный разговор первого лица партии и государства. Тем более, что Воронцову хватило двух горбачевских фраз, чтобы понять: звонит Шеварднадзе. Шеф МИДа второй день находился в служебной командировке в Восточном Берлине, где вел очень тяжелые переговоры с Хонеккером. Стенограмму этих переговоров Воронцову положили на стол еще вчера, поздней ночью. Вопрос воссоединения Восточной и Западной Германии решался стремительно, в духе провозглашенного перестройкой нового внешнеполитического курса.

— Как-то странно все получается… — Горбачев положил трубку. На породистом лице генерального секретаря ЦК КПСС отражалось так не свойственное Горбачеву выражение растерянности. — Я чувствую себя в полной безопасности, стоит только мне пересечь государственную границу. Там меня окружают радушие, дружелюбие, искреннее желание понять суть вопросов, понять логику нашего реформирования. А у себя дома… — Горбачев поправил очки указательным пальцем. — Такое ощущение, что на Западе куда больше понимают суть моих реформ, чем в собственной стране…

— Такова печальная судьба всех реформаторов на Руси, — Воронцов с колоссальным трудом выдавил из себя улыбку. — Любые новшества, как правило, опережают коллективное сознание масс и воспринимаются ими в штыки…

— Но ведь в конечном счете народ их принимал! — воскликнул Горбачев. — Причем, реформы куда более радикальные, чем нынешние. Возьми того же Петра, или Екатерину…

— Вы не монарх, Михал Сергеич, — негромко возразил Воронцов. — В вашем распоряжении другие институты власти, другие методы осуществления реформ…

— Хрущев тоже не был монархом, — отмахнулся Горбачев. — Но ХХ съезд, как видишь, провел. И культ личности Сталина, несмотря на яростное сопротивление наших сталинистов, развенчал!..

— Хрущев понимал взаимозависимость и хронологию проведения демократических реформ и функционирование институтов сдерживания, — тщательно подбирая слова, ответил Воронцов. — Идею проведения XX съезда Хрущев начал реализовывать только после того, как убедился, что армия, КГБ и МВД не только целиком на его стороне, но и полностью контролирует положение в государстве. Не мне вам говорить, Михал Сергеич, что в те годы на учете находился каждый исчезнувший ствол, каждое имя инакомыслящего… Это и есть разумный плацдарм для начала политических и экономических реформ. Кстати, наступлению демократии в США тоже ведь предшествовала длинная цепь исторических событий, в которых решающую роль сыграли силовые структуры — от войны между Севером и Югом до полного развязывания рук ФБР во времена Маккарти…

— Хрущев, значит, понимал… — родимое пятно генсека налилось кровью. — А я, стало быть, не понимаю?..

— Но вы же сами признаете, что осуществление ваших реформ наталкивается на сопротивление масс. И мы — я имею в виду КГБ, милицию и даже армию — практически бессильны как-то влиять на этот процесс… Народ чересчур стремительно погрузился в атмосферу вседозволенности, Михал Сергеич. И сегодня мы только начинаем пожинать плоды…

— Что плохого в идее демократизации общества, в его открытости? — привстав, Горбачев смотрел на первого зампреда КГБ с нескрываемой ненавистью. — Советские люди не должны ничего бояться, не должны дрожать в страхе перед карающей рукой госбезопасности!.. Сталинские времена не вернутся, как ты этого не понимаешь, генерал?! Никогда не вернутся!..

В кабинете генерального секретаря ЦК КПСС воцарилась зловещая пауза. Воронцов побледнел, словно только что получил публичную пощечину. Он вытащил из кармана брюк носовой платок, медленно оттер лоб, на котором выступили частые бисеринки пота, и, глубоко вздохнув, негромко произнес:

— Я потомственный интеллигент, Михаил Сергеевич. Из семьи московских учителей. И в КГБ пришел не по путевке комсомола, а из дипломатической Академии, которую закончил с красным дипломом. Мои деды по отцовской и материнской линии были расстреляны за правый уклон еще в конце тридцатых годов. Мой отец погиб при взятии Кенисберга, командуя мотострелковым полком. Кроме того, в шестьдесят девятом году я защитил на кафедре международного права МГИМО докторскую диссертацию о правовых аспектах западных демократий. Следовательно, мне, профессору юриспруденции, доктору наук, в течение двадцати лет возглавляющему советскую внешнюю разведку, нет необходимости объяснять историческую и нравственную невозможность возврата к временам сталинских репрессий, к временам антинародного террора и тотального недоверия в обществе… Тем не менее, я убежден в том, что любая модель политического, экономического и социального реформирования должна опираться на четкую правовую основу, на сознательность и политическую культуру масс и высокий профессиональный, нравственный авторитет правоохранительных органов. А то, что происходит сейчас… Согласитесь, Михаил Сергеевич, есть существенная разница между организацией коммунистического субботника и беспределом Ходынского поля. Хотя и то, и другое считают проявлением патриотизма…