Чтение онлайн

— Обязательно передам…

В аэропорт я приехала на такси за тридцать минут до начала регистрации. Поплутав по огромному залу для вылетающих, я отыскала обособленно стоявший таксофон и, опустив сумку к ногам, набрала только один номер. Откликнулся тот же женский голос. Эта дамочка с островным английским, видимо, работала без выходных. Или их там было несколько с абсолютно одинаковыми тембрами голосов. Услышав от меня условную фразу, дамочка даже не стала утруждать себя ответом на пароль, и тут же спросила:

— С вами все в порядке?

— Уже да.

— Где вы находитесь?

— В аэропорту. Улетаю.

— Куда?

— В Европу.

— Это даже лучше… — Голос на секунду замолк, словно что-то прикидывая. — Что у вас на послезавтра?

— Говорите.

— Вы же любите родину Вольтера?

Я запнулась.

— Алло? Я вас не слышу! Вы исчезаете!..

— Когда-то любила… В другой жизни.

— Послепослезавтра. В шесть вечера по местному времени. На ступеньках к Сакре-Кер. Найдете?

— Постараюсь найти.

— Просто прогуливайтесь. К вам подойдут и спросят, как поживает Тим.

«Они тебя вычисляют», — вдруг всплыла в памяти фраза Юджина.

— А если меня не узнают?

— A-а, так… — Женщина с островным английским соображала молниеносно. — Вам ведь нравится журнал «Вог», верно?

— Да. А отк…

— Так пусть он будет с вами.

— Хорошо.

— Но только так, чтобы его было видно.

— Я поняла вас.

— Тогда до встречи…

…Двадцать минут спустя запаркованный на гигантском, занимающем несколько гектаров бесценной калифорнийской земли паркинге лос-анджелесского аэропорта крытый «ниссан-фургон» с рекламой пива «Будвайзер» по синим бокам, взвыл двигателем и очень медленно, чтобы не задеть ненароком плотно стоящие автомобили, вырулил на выход. Если бы бодрый старичок в бейсбольной кепке, компостером пробивший водителю в комбинезоне отрывной талон и получивший от него пять долларов, мог случайно взглянуть вовнутрь фургона, то был бы наверняка удивлен, не увидев там ящиков с любимой маркой пива. Одна из боковых стен фургона была плотно заставлена студийными магнитофонами, цветными мониторами и другими атрибутами передвижной телевизионной станции. У пульта сидело трое мужчин. Один из них, с непомерно длинным носом, держал у уха телефонную трубку, дымя тонкой черной сигарой и не обращая внимание, как столбики пепла то и дело падают на его брюки.

— Да сэр… Да, все записали… Хорошо, сэр, до завтра…

Поскольку телеграмма из Центра адресовалась лично ему, что автоматически обозначало степень ее важности, он раскодировал ее своим шифром:

«Владимиром» был резидент КГБ в Италии и Ватикане полковник Анатолий Скуратов, «Леонидом» — начальник Первого главного управления КГБ СССР генерал-полковник Юлий Воронцов. А тот факт, что на встречу надлежало явиться именно резиденту, а не его заместителю или кому-то из почти двадцати оперативных сотрудников резидентуры, означало две вероятности: либо речь действительно шла о важной операции, требовавшей сохранить в полном секрете этот визит, либо Центр по каким-то своим соображениям направлял в Италию РЕВИЗОРА. Хуже последнего мог быть лишь срочный отзыв на родину.

По заведенному распорядку, Скуратов не должен был знать, кого именно он встретит. Под именем «Сергей» на встречу к церкви Сант'Исидоро мог прийти кто угодно. То была давняя и ни разу не нарушавшаяся чекистская традиция: проверяющий и проверяемый не должны были знать друг друга.

Подтвердив прием шифрованной инструкции, Скуратов пропустил ее через «овощерезку», убедился, что плотный перфорированный лист превратился в мельчайшую бумажную пыль, однако покидать полуподвальный этаж посольства не торопился. Полковник Скуратов знал: стоит ему только подняться наверх, как он вновь очутиться в атмосфере, где необходимо контролировать каждое слово, каждый жест. И хотя то была ЕГО атмосфера, в которой Скуратов прожил практически всю жизнь, он люто ненавидел ее, как ненавидят уродливую бородавку на собственном лице, с которой ты обречен существовать пожизненно. И только в бронированном полуподвале посольства с несколькими автономными отсеками для пунктов связи, хранения оружия и строго секретных документов, он чувствовал себя относительно комфортно. И то лишь в тех редких случаях, когда вокруг, в четком соответствии с инструкциями, не было ни единой души…

Полковник Скуратов настороженно огляделся, вдруг поймал себя на мысли, что даже здесь, запертый изнутри цифровыми замками бронированной двери, по привычке проверяется и тяжело вздохнул. «Погреб», как называли между собой сотрудники римской резидентуры подвальное помещение посольства, был мрачен и неуютен. Его бесчисленные сейфы, металлические шкафы для оружия, полки с плотно уставленными скоросшивателями и длинные картотечные ящики невольно вызывали глухую тоску и ощущение безысходности. Меньше всего на свете Скуратову хотелось умереть в этом мрачном месте, лишенном света и пространства. Возможно, потому, что инструкция такую возможность отнюдь не исключала. В экстренной ситуации (предусматривались все мыслимые варианты — от начала термоядерной войны до вероятности захвата посольства СССР посторонними лицами) полковник Скуратов лично отвечал за приведение в действие взрывного механизма. Только он один во всем посольстве знал комбинацию цифр, после набора которых для эвакуации людей оставалось ровно десять минут. После чего старинный четырехэтажный особняк в стиле барокко должен был превратиться в пыль…

Скуратову недавно исполнилось пятьдесят шесть, его карьера в КГБ медленно клонилась к закату, и никаких надежд на возможный перевод в центральный аппарат стареющий полковник внешней разведки уже давно не питал. Скуратов честно отбарабанил в Первом главном управлении без малого тридцать лет, ничего особо выдающегося, правда, не сделав, но и ничем серьезным себя не запятнав. Будучи выпускником факультета романских языков, Скуратов свободно владел испанским и итальянским языками, правда, так и не сумев до конца избавиться от тяжелого русского выговора. На итальянском его «р» не хватало чистоты, бесконечные шипящие испанского и вовсе не давались. Последнее обстоятельство в значительной мере предопределило всю служебную карьеру Скуратова. Объективно лишенный возможности стать «кротом» и сорвать благодаря удачно проведенной операции или вербовке ценного агента приз в виде звезды героя или, в крайнем случае, ордена Ленина, Анатолий Скуратов сумел вовремя переориентироваться, став с годами профессиональным АДМИНИСТРАТОРОМ внешней разведки, грамотно и надежно планируя работу резидентур вначале в Испании в должности заместителя, а в последние двенадцать лет — в Италии и Ватикане, куда он был переведен резидентом. Скуратову оставалось два с половиной года до пенсии, о которой он давно уже мечтал, понимая, что лучшие его годы остались в далеком прошлом. И вот теперь, как снег на голову, эта странная шифровка из Центра!

Исподволь изучив за долгие годы работы во внешней разведке правила своей конторы, Скуратов пытался понять, чем, собственно, вызван инспекторский визит. Как и за каждым высокопоставленным офицером КГБ, в течение долгих лет оторванным от дома, за Скуратовым, естественно, числились всякого рода мелкие прегрешения, которые, при желании высокого начальства в Москве, запросто могли стать поводом для служебного расследования и последующей отставки с лишением всех привилегий, включая персональную пенсию и пожизненное прикрепление к спецмагазину. Фонд материального поощрения агентуры, находившийся в личном распоряжении резидента, давал Скуратову (как, впрочем, и подавляющему большинству его коллег-резидентов, рассеянных по всему миру) стабильный «приварок» к официальной зарплате, которую Скуратов получал частично валютой, частично — рублями, перечислявшимися на его сберкнижку в Москве. Скуратов, ясное дело, ни разу не позволил себе присвоить даже доллар из казенных средств: за расходованием валюты велся жесточайший контроль; казнокрадство на Лубянке приравнивалось к предательству. Отчетность и контроль за расходованием валюты в Первом главном управлении была поставлена на высочайший профессиональный уровень, агенты, получавшие от сотрудников резидентуры КГБ регулярную зарплату или разовые вознаграждения, были обязаны расписываться в получение денег с указанием конкретной суммы до последней лиры, и эти расписки ежемесячно отправлялись с дипломатическим спецкурьером в Москву, где и оседали в центральной бухгалтерии КГБ. Однако умелое манипулирование представительскими и транспортными расходами позволяло Скуратову «по-мелкому» выкраивать ежемесячно по 200–300 долларов — деньги, конечно, не Бог весть какие, но, тем не менее, позволявшие резиденту КГБ в Италии чувствовать себя более уверенно перед маячившей на горизонте пенсией и растущими бытовыми потребностями двух взрослых, замужних дочерей в Москве.

Никакой другой вины перед своей грозной конторой полковник Анатолий Скуратов, как он ни копался в памяти, не обнаружил. Тем не менее, гнетущее ощущение надвигающейся беды не оставляло его…

Встав в день встречи пораньше, Скуратов, стараясь не разбудить жену, тихо прошел в ванную комнату, принял контрастный душ, тщательно побрился, почистил зубы, прихватил из зеркального шкафчика над раковиной баночку с кремом для лица, после чего выскользнул из ванной и закрылся в своем рабочем кабинете. Выдвинув нижний ящик письменного стола, Скуратов извлек оттуда круглое зеркало с шестикратным увеличением, парик, несколько пар роговых очков и плоскую коробочку с контактными линзами. Внимательно осмотрев в зеркале гладко выбритое, широкоскулое лицо типичного славянина, Скуратов скептически покачал головой. Затем выдавил на обе ладони жель для волос, слегка растер жирный мусс, несколькими энергичными движениями ладоней загладил назад довольно пышную для его возраста седую шевелюру и аккуратно, также снизу вверх, натянул поверх «ленинский» парик, с клочками пегих волос по бокам. Затем, бережно ковырнув средним пальцем коробочку с жирным театральным гримом, начал выравнивать тон на лбу, чтобы грань парика не отличалась по цвету и фактуре от кожи. Закончив прилаживать парик, Скуратов тщательно наклеил неширокие, стариковские усы, вставил темные контактные линзы и водрузил на переносицу тяжелую роговую оправу с простыми стеклами — на зрение полковник Анатолий Скуратов никогда не жаловался…