Чтение онлайн

— А ведь ты меня не любишь, генерал Воронцов? — Горбачев смотрел исподолобья, набычившись.

Воронцов молчал.

— Я ведь не похож на твоего кумира, верно? — продолжал допытываться Горбачев. — Андропов был умнее, да? Так почему же ты приходишь в этот кабинет, генерал?

— Я на службе, товарищ Горбачев, — сухо отчеканил Воронцов. — Я кадровый работник КГБ в звании генерал-полковника и давал присягу Отчизне…

— Это не проблема! — почти шепотом произнес Горбачев. — Я тебя освобожу от этой присяги!

— Освободить можно от должности, товарищ Горбачев, — спокойно ответил Воронцов и встал. — А от воинской присяги освобождают только две вещи — собственная совесть или смерть. Честь имею, товарищ генеральный секретарь ЦК КПСС! — и развернувшись через левое плечо Воронцов строевым шагом покинул главный кабинет разваливающейся страны…

«Если у тебя скверно на душе — не выясняй ни с кем причину. А уж тем более, с самим собой. Просто постарайся как можно быстрее заснуть…» В течение трех недель, которые Мишин под неусыпным контролем провел на базе ПГУ, слова матери, ушедшей из жизни очень рано, когда он только закончил школу, напоминали о себе буквально каждую секунду, торкаясь изнутри подобно некормленным птенцам в осиротевшем гнезде. И чем меньше ему давали спать — этот срок его надзиратели последовательно сократили с семи до пяти часов в сутки — тем болезненнее он ощущал потребность забыться, чем-то оглушить себя, лишь бы только не думать…

С Ингрид ему дали поговорить только раз — спустя четыре дня после того, как его доставили на базу. Телефонный разговор был коротким, минуты полторы, но и этого времени оказалось достаточно, чтобы Мишин понял две вещи: Ингрид действительно находилась в руках советской разведки и условия, в которых ее содержали, были вполне приемлемыми. Главный же вопрос: как сложится судьба его жены и ребенка после того, как он выполнит для КГБ требуемую работу и навсегда исчезнет, по-прежнему оставался открытым. Ставя себя на место своих прежних начальников, Витяня не мог не отдать должное их прозорливости и уму: лучшего способа добиться полной покорности от беглого подполковника КГБ они придумать просто не могли. Потому, собственно, приставленные к нему три оперативника особенно не надрывались: деваться Мишину было некуда. Как лаконично выразился генерал Карпеня, «шаг влево, шаг вправо — и ты останешься без жены и ребенка»…

Чтобы хоть как-то отвлечься от тягостных дум, Мишин с головой окунулся в изнурительную программу «переподготовки», наверняка составленную рукой опытного и ущербного садиста от разведки. Его поднимали в пять утра и, несмотря на пятнадцатиградусный мороз, в трусах и майке, без завтрака, он должен был пробежать десять километров по пересеченной местности. Сразу же после финиша, его заставляли надевать двадцатикилограммовый свинцовый пояс, с которым он должен был пробежать еще пять километров. После завтрака, с семи утра до полудня Мишин работал со штангой и двухпудовыми гирями в гимнастическом зале. Затем, после двадцатиминутного перерыва на обед, конвоиры отвозили его на стрельбище, представлявшее собой огороженный колючей проволокой огромный участок поля в несколько десятков гектаров и утыканный всеми возможными видами мишеней — открытых, замаскированных, движущихся, возникающих внезапно… Стрелять он должен был практически из всех видов оружия и мыслимых положений — в ходе коротких перебежек, из укрытия, стоя, из окна «газика», ритмично перекатываясь в сугробах по несколько метров… На дневной сон ему отводилось ровно сорок минут. Потом, когда уже начинало смеркаться, его вновь отвозили на полигон, где начинались ночные стрельбы из автоматической винтовки с прибором ночного видения. С каждым днем задача стремительно усложнялась. Если в самом начале Мишин стрелял по статичным полутораметровым мишеням на расстоянии 700–800 метров, то к исходу третьей недели он на слух поражал фосфоресцирующие тарелочки диаметром чуть больше обычного спичечного коробка, которые запускал в воздух с помощью ручной катапульты для стендовой стрельбы один из трех его надсмотрщиков…

Отведенных Витяне для ночного сна пяти часов с трудом хватало, чтобы восстановить потраченные накануне силы. Все было продумано до мелочей: не имея сил даже чтобы отбросить потертое бумазейное одеяло, и падая в изнеможении на узкую солдатскую койку не раздеваясь, в тренировочном костюме и кроссовках, Мишин, по замыслу авторов плана переподготовки, вообще ни о чем не должен был думать. А он, лежа с закрытыми глазами, часами не мог заставить себя заснуть, и продолжал искать выход из абсолютно глухого тупика, в который его силком втолкнули. Мысли были однообразными и крутились постоянно по одной орбите.

«Гарантии, гарантии, какие гарантии для Ингрид я могу от них потребовать?.. Понятно, что они согласятся на любой реальный вариант, понятно, что я им нужен, но что предложить?!.. С главного условия они не сдвинутся даже на сантиметр: пока я не выполню задание, Ингрид остается в их руках. Это логично, это по законам торга. Пойти на блеф? Сказать, что пока ее не выпустят, не сделаю ни шага?.. А если они пожмут плечами и просто пристрелят Ингрид? Реально? В принципе, да. В конце концов, мне они замену найдут — это я не найду замену ей… Что же делать?..»

Обычно именно на этом вопрос его внутренние силы иссякали, и Мишин погружался в тревожное, полное страшных, фантасмагорических снов, забытье. А на следующую ночь повторялась та же картина…

Генерала Карпеню после первой встречи Мишин больше не видел. Про него словно забыли, полностью отдав беглого изменника на попечение трех инструкторов-надсмотрщиков, которые не могли скрыть профессионального удовлетворения результатами своего труда: за три недели их подопечный сбросил в весе двенадцать килограмм, оброс рельефной мускулатурой, утренние пятнадцать плюс пять со свинцовым поясом километров пробегал почти на шесть минут быстрее, чем в начале, и что самое главное, стрелял как кандидат в олимпийскую сборную страны на решающем сборе — быстро, точно и легко. И хотя Мишин с его остервенением в занятиях, мрачным юмором и пустым взглядом порой пугал их (особенно, когда в его руках оказывались оружие и боеприпасы), все трое постепенно поверили в инструкции генерала Карпени, сказавшего им в качестве напутствия: «Зубы у этого зверя я вырвал. До одного. Так что, ничего не бойтесь: пока этот герой на моем поводке, он вас не укусит…»

Как-то утром Витяня сквозь зубы бросил старшему в группе надсмотрщиков — стодвадцатикилограммовому старшему сержанту внутренних войск Гене Кузину, разрывавшему на спор 52-листовую колоду карт и связывавшему каждые два слова армейским соединительным союзом:

— Повидай Карпеню, шкаф.

— Щас, бля! — отмахнулся Гена. — Все, бля, брошу и повидаю!..

— Сказано ведь: повидай, урод!

— Я те, бля, за урода!..

— Свяжи все три извилины в голове и соображай, — оборвал Мишин и сплюнул Гене под ноги. — Не повидаешь, будут проблемы. Ферштейн?

Кузин молчал, соображая.

— Ну, бля, увижу… — Выдавил он наконец. — И что, бля?

— Скажешь, что я передал: хочу с его начальником встретиться. Только быстро. А пока не встречусь, объявляю перерыв в занятиях. Каникулы у меня зимние. Понял?

— Ну, бля!

— Выполняй, шкаф!..

Его привели в ту же комнату, где Мишин встречался с Карпеней, ровно через два дня, поздно вечером. За обшарпанным столом сидел генерал Воронцов в модном пиджаке из черной лайки и сером свитере. Обычно холеное, тщательно выбритое лицо Воронцова выглядело потрепано: легкая щетина, мешки под глазами, нездоровый, пепельный цвет лица…

— А, блудный сын Виктор Мишин явился, — вяло улыбнулся Воронцов и кивнул на кресло. — Присаживайся, герой обороны Копенгагена…

С минуту оба молча разглядывали друг друга.

— Что смотришь, — первым нарушил молчание Воронцов. — Постарел?

— А кто на нашей службе молодеет?

— И то верно, — вздохнул первый зампред КГБ. — Зачем видеть хотел?

— Уточнить кое-что.

— Уточняй, — флегматично пожал плечами генерал.

— Меня готовят на крупного зверя, ведь так?

— Это точно, — кивнул Воронцов. — Не на зайца…

— Я так понимаю, что затея ваша?

— А какое это имеет значение, Мишин?

— Просто хочу знать, с кем решать вопросы.

— Со мной и решай, — кивнул Воронцов. — Пока в этой лавке я старший.

— Вы же ведь не солдафон вроде Карпени, Юлий Александрович… — Мишин говорил спокойно, с характерной для него иронией в голосе. — Я лично всегда уважал вас за интеллигентность и ум…