Чтение онлайн

— Мистер Гордон, вы позволите спросить вас кое о чем, не относящемся к теме нашей встречи?

— Возьмите глаза в руки, Паулина! — улыбка старика была одновременно жалкой, грустной и мудрой. — Что я в моем нынешнем состоянии вообще могу не позволить?

— Моим основным направлением работы, сэр, всегда была Россия…

— Вы ведь русская, верно? — перебил Гордон.

— Наполовину, — уточнила Паулина. — Русской была моя мать. Сама же я родилась в Штатах. Так вот, занимаясь Россией, я внимательнейшим образом наблюдала за работой вашей службы. Мне это было и интересно, и познавательно. Не сочтите за лесть, сэр, но я всегда восхищалась вами…

— Моссадом?

— Нет, — Паулина покачала головой. — Вами лично, мистер Гордон.

— Что вы можете знать обо мне? — старик недоуменно пожал плечами.

— Больше, чем вы себе представляете, сэр.

— Сомнительный комплимент, — глухо проворчал глава Моссада. — В самом Израиле мое имя известно максимум десяти людям.

— Но я ведь тоже не кассиршей в супермаркете работала! — с вызовом произнесла Паулина.

— Простите, мисс…

— Скажите, мистер Гордон: после того, как вы… уйдете… Мне трудно представить себе человека, который вас заменит…

— А почему это вас беспокоит?

В ту же секунду Паулина физически ощутила колоссальное напряжение, исходящее от дряхлого старика, еще мгновение назад буквально засыпавшего в своем кресле.

— Потому что многое, очень многое в работе ЦРУ было бы невозможно без контакта с вами, мистер Гордон, — она старалась отвечать спокойно, чувствуя, как передается ей это внезапно возникшее напряжение. — Потому, что есть вещи, в которых большие боссы не любят признаваться даже самим себе. Но я не большой босс, а потому могу сказать вам, мистер Гордон: мне искренне жаль, что «Пурпурное сердце» — высший орден Америки, присуждаемый истинным патриотам страны, будет вручен вам посмертно. Но самое обидное, что знать об этом будут все те же десять человек в вашей стране и примерно столько же — в моей. В великом множестве жизненных несправедливостей, эта, на мой взгляд, одна из самых жестоких…

Гордон молчал и немигающими слезящимися глазами смотрел на женщину. Его вытянутое сморщенное лицо абсолютно ничего не выражало — ни радости, ни разочарования, ни удовлетворения, ни даже работы мысли. Он походило на гипсовую маску. Жили на этом лице только губы — тонкие, синеватые, с запекшимися в уголках нагноениями. И они медленно шевелились, словно пытаясь что-то сказать…

— Будем надеяться, что Генри Уолш не ошибся в своих предчувствиях, — произнес наконец Гордон и тыльной стороной ладони вытер губы. — С вашей воспитанницей работаем МЫ. Это первое. Когда вас введут в курс дела, вам станет понятна причина этого условия. У вас будут функции посредника-координатора между двумя службами. С правом СОВЕЩАТЕЛЬНОГО голоса. Все решения принимаем мы. Но вас держим в курсе дела…

— Если я поняла правильно, вы принимаете мое предложение, мистер Гордон? — негромко спросила Паулина.

— Вы правильно меня поняли, — кивнул старик. — Хотя это решение противоречит моим принципам…

— Почему же вы соглашаетесь, сэр?

— Только по одной причине: в данный момент ВАШЕ рычание — возможно, впервые за последние годы — может принести куда больше пользы, чем мое…

Полковник Виктор Силантьев, возглавлявший в ПГУ научно-технический отдел и курировавший всю работу Управления по связи и электронной разведке, встречался с генералом Воронцовым ежедневно в девять утра. Обычно он находился в кабинете шефа Первого главного управления КГБ не больше двадцати минут. Офицеры в приемной генерала Воронцова знали, что на время совещания с Силантьевым отключались все внешние телефоны шефа ПГУ. В особо экстренных случаях разрешалось войти в кабинет, предварительно уведомив генерала о случившемся по селекторной связи.

Полковник Виктор Иванович Силантьев являлся в кабинет шефа с неизменной малиновой папкой, в которой лежали стенограммы прослушивания советских партийных и государственных руководителей. «Прослушка», которая велась беспрерывно как в стране, так и за рубежом, если объект находился в заграничной командировке, не отключалась даже на время сна советских руководителей. Вероятность того, что какой-то монолог или беседа конкретного человека могли состояться без вмонтированной где-нибудь рядом высокочувствительной звукозаписывающей аппаратуры, рассматривалась в КГБ как чисто теоретическая. Основной «прорыв» в высочайшем техническом уровне обеспечения служб прослушивания был осуществлен еще в конце шестидесятых годов по личному распоряжению Брежнева, требовавшего, чтобы каждое утро на его рабочем столе лежали стенограммы прослушивания наиболее интересных разговоров и бесед членов и кандидатов в члены Политбюро. Тогда же тайным распоряжением, проведенным через Центробанк СССР, была значительно расширена валютная часть годового бюджета комитета госбезопасности. На приобретение самых последних новинок электроники, в основном, японской, американской и голландской, тратились колоссальные средства. В дальнейшем эта статья расходов ни разу не пересматривалась, вследствие чего все «прослушивающее» хозяйство, руководители которого зорко следили за мировым рынком открытий в этой щепетильной области, поддерживалось в надлежащем виде и своевременно обновлялось.

В середине семидесятых годов между двумя крупнейшими управлениями КГБ — Первым и Третьим (разведка и контрразведка) разгорелась нешуточная драчка за полный контроль над «прослушкой». Контрразведчики, естественно, доказывали, что хозяйство, ориентированное, преимущественно, на собственную страну, должно находится только в их ведении. Разведка же резонно полагала, что, не имея регулярного доступа к материалам прослушивания советских руководителей, особенно, их бесед с крупными представителями Запада, очень трудно делать аналитические выводы о событиях, происходящих за рубежом. И тогда руководство комитета приняло «соломоново» решение: оставив службу «прослушки» в Третьем главном управлении, оно разрешило Управлению внешней разведки создать при себе нечто вроде подотдела прослушивания. Дальнейшее уже было делом техники: к середине восьмидесятых годов «прослушка» ПГУ ни в чем не уступала, а во многом даже превосходила аналогичную службу в контрразведке…

На ежедневный доклад Юлию Воронцову полковник Силантьев приносил, естественно, не весь объем суточной работы, а ВЫЖИМКУ в пять-шесть машинописных страниц. Отдел, в котором работали около сорока опытных аналитиков, вычленял из тысяч километров звукозаписей наиболее существенные, СТОЯЩИЕ фрагменты. Затем, напечатанные в единственном экземпляре, они стекались на рабочий стол полковника Силантьева. Именно он сводил все отобранные материалы воедино, отсеивал лишнее, корректировал последовательность и составлял в итоге лаконичный отчет, который и ложился каждое утро на рабочий стол начальника Первого главного управления КГБ СССР.

…Как и все люди, ведущие напряженный образ жизни и отправляющиеся спать, как правило, далеко за полночь, Воронцов по утрам пребывал в неизменно скверном расположении духа. На работоспособности начальника Первого главного управления КГБ СССР это практически никак не отражалось, однако знаменитое обаяние Воронцова в первой половине дня было будто выключено. Однако в то хмурое февральское утро Воронцов показался полковнику Виктору Силантьеву особенно угрюмым и даже агрессивным. Поздоровавшись с полковником едва заметным кивком, Воронцов сразу же углубился в содержимое малиновой папки. И только минуту спустя, оторвавшись от бумаг, с не свойственной ему мужицкой грубоватостью, бросил: «Ну, чего ты стоишь?! Сядь, полковник, не маячь перед глазами…»

Воронцов не просто просматривал протоколы прослушивания, он РАБОТАЛ с ними, делая толстым желтым маркером пометки на полях, а порой ВЫСВЕЧИВАЯ целые фразы. А потом Силантьев увидел, как рука Воронцова с зажатым фломастером неожиданно застыла над страничкой плотного машинописного текста.

— Что это такое? — Воронцов провел по бумаге жирную линию и протянул лист через стол Силантьеву. — Что это еще за многоточия?..

— Помехи, — спокойно ответил полковник.