Чтение онлайн

— А если допустить на секунду, что не было таинственного фотолюбителя или кинооператора, который заснял на пленку сцену вашего ареста на автобусной станции? — продолжал допытываться Проспер. — То есть, допустить, что нет документальных подтверждений ваших контактов с израильской контрразведкой?

— Сплошная гипотетика! — Серостанов пожал плечами. — Если бы я вдруг очутился за границей… Если бы не было фотосъемки… Вы выглядите очень усталым, откуда у вас берутся силы на пустые разговоры?

— Знаете, господин Серостанов, у меня тоже возникла идея… — Моти Проспер выставил перед Серостановым указательный палец. — В конце концов, должен же и я хоть чем-то дополнить поток вашего аналитического сознания…

Серостанов молча смотрел на израильтянина. В этот момент он чувствовал себя полностью опустошенным.

— Давайте попробуем в последний раз обрисовать развитие событий по вашей версии… — Проспер убрал палец в сжатый кулак. — Итак, допустим, что Моссад клюнул на аппетитную наживку и пошел по тому самому пути, который, собственно, наметили авторы этого сложного сценария. Решив сыграть по их правилам, мы заключили с вами контракт о сотрудничестве, снабдили другой фотопленкой и отправили обратно…

— Я опоздал к месту встречи почти на трое суток, — перебил Николай. — Объяснение?

— А зачем объяснять? — Проспер пожал плечами. — Объяснять как раз-таки ничего и не надо! По вашей же версии, господин Серостанов, они прекрасно осведомлены, где именно вы были все это время. Главное, чтобы британский журналист Кеннет Салливан появился в лагере «Хезболлах» с фотопленкой. Верно?

Серостанов кивнул.

— Итак, вы возвращаетесь. Летите в Каир, договариваетесь со своим начальством о командировке в Сирию, после чего выходите на встречу с тем самым арабом. Встреча, естественно, подготовлена. И вас, после того, как пленка передается по назначению, ликвидируют? Пока все идет по вашему плану, так?

— К сожалению, так, — пробормотал Николай.

— А теперь, пожалуйста, повторите в точности инструкции, полученные вами от связного в Каире.

— Я ведь говорил уже! — воскликнул Серостанов. — Ну, сколько можно?!..

— Последний раз по моей личной просьбе, — устало улыбнулся Проспер. — Сделайте мне личное одолжение, господин Серостанов.

— Хорошо! — выдохнул Николай и протер глаза, слезящиеся от едкого сигаретного дыма. — Через день-два после возвращения в Каир я должен был связаться с Лондоном и сказать шефу отдела Ближнего Востока, что хотел бы вылететь на несколько дней в Сирию, поскольку у меня появилась возможность сделать репортаж из лагеря «Хезболлах». Получив разрешение, я в тот же день отправляюсь в командировку. В Дамаске меня должен встретить Хосров эль-Шатир, чиновник протокольного отдела сирийского МИДа, который будет сопровождать меня до места встречи…

— Не упускайте ничего, господин Серостанов, — Моти Проспер предупреждающе выставил указательный палец. — Будьте предельно собранны!

— Я со стенографической точностью излагаю инструкции, полученные от связного! — огрызнулся Николай. — Только от первого лица…

— Извините. Продолжайте, пожалуйста…

— Как следует из инструкций, именно этот эль-Шатир будет сопровождать меня до лагеря шиитов, который находится в 140 километрах севернее долины Бекаа, неподалеку от деревни аль-Рутаки…

— Там, кстати, действительно расположена база «Хезболлах», — чуть слышно обронил Проспер. — Причем довольно крупная…

— В лагере ко мне должен подойти мужчина и сказать по-арабски: «Я бы очень хотел, чтобы вы сфотографировали меня вместе с моим другом. Но его убили в семьдесят третьем году…» Этому человеку я должен передать пленку…

— А дальше? — Проспер впился взглядом в Серостанова. — Что дальше?

— По сценарию? — сухо осведомился Николай.

— По инструкции.

— По инструкции, сразу же после выполнения задания я должен вернуться в Каир, сдать готовый репортаж и, сославшись на то, что все рождественские каникулы торчал в Египте, попросить несколько дней отпуска, чтобы провести уик-энд в Лондоне. Получив разрешение, я должен вылететь в первый же четверг вечером в Эр-Риад, а оттуда, через Бухарест, в Москву. Связной сказал, что в Москве я получу новые инструкции. В воскресенье вечером я должен был вернуться в Каир…

— Все?

— Все, — кивнул Серостанов и тяжело откинулся на спинку стула.

— Вот теперь, кажется, у меня возникла настоящая идея… — улыбнулся Проспер и встал. — Сделаем небольшой перерыв, господин Серостанов. Я распоряжусь, чтобы в камере вам дали бутылку с колой…

— С чего это вдруг такая щедрость? — хмыкнул Николай.

— Заслужили…

— Надеюсь, Валечка, ты понимаешь, что этот разговор — не самый приятный для меня?

— Догадываюсь, — вздохнула я.

— Я родилась слишком самолюбивым и ранимым человеком, чтобы позволять кому бы то ни было распоряжаться хотя бы частичкой своей души. Не прибегни я к этим мерам безопасности, меня бы уже давно не было на свете, Валечка. Ведь женщина по сути своей — слишком уязвимое существо, самой природой запрограммированное на медленное самоуничтожение. Она убивает себя постоянно, разрывая сердце и растаскивая душу с мазохизмом клинической больной на обязательства перед родителями, нежность к детям, верность мужу и страсть к любовникам. И я добилась своего, Валечка, поскольку имела все, о чем только может мечтать любая полноценная женщина: любовь достойных мужчин, профессиональное признание и деньги, которые давали мне возможность предаваться, не думая о последствиях, сугубо бабским глупостям, верность настоящих друзей и ненависть могущественных врагов…

— Но вы ведь тоже любили, Паулина.

— Нет, милая… — женщина печально покачала головой. — Никогда и никого я не любила. Я лишь ПОЗВОЛЯЛА любить себя. Кстати, это было очень удобно…

— Удобно не любить?

Очевидно, выражение ужаса на моем лице было настолько неподдельным, что Паулина печально улыбнулась.

— Представь себе, девочка…

— Это ужасно, Паулина!

— Возможно, — кивнула эта странная женщина. — Хотя давало определенные преимущества…

— О каких преимуществах вы говорите?

— Меня никогда не трясла лихорадка перед встречей с возлюбленным, я не пыталась гипнотизировать телефон, когда он молчал месяцами, не заламывала от восторга руки, получая с посыльным роскошные букеты цветов, и не придавала ни малейшего значения пылким и насквозь лживым, продиктованным минутой порыва, словам любви, которые периодически нашептывались мне на ухо… Стоя под душем, я тщательно, мочалкой, смывала с себя все — от следов ласк до иллюзий, которыми переполнена душа любой женщины после ночи любви. А потом застегивала лифчик, натягивала юбку с кофтой, приводила в порядок макияж и шла, не оглядываясь, дальше — никому ничем не обязанная, ни от кого не зависящая…