Чтение онлайн

— Ну, к краю. Я высокий, тощий, мне крайним как-то удобнее…

— Пожалуй…

— Может, во мне еще проклюнется тяга к контакту до игры с Кливлендом?

Уилсон засмеялся.

— Ты быстро теряешь стартовый запал. Вот, к примеру, возьмем Бобби Лэйна. В свои лучшие годы, если блокер пропустил противника и его снесли, Бобби после игры только ухмылялся да утешал: «Ладно, не горюй, наверстаешь». И парень думал: «Вот молодец!» И в следующий раз из кожи вон лез, стараясь ради такого покладистого квортербека. Но со временем Бобби изменился и стал орать: «Ты что, сучья лапа, заснул?» Стали поговаривать, что Бобби дрогнул. Это не так, он просто потерял вкус к контакту. И это бы еще ничего, не будь он непогрешимым. Но у каждого квортербека есть свои слабости. И народ стал терять к Бобби уважение. И его игровые качества стали затухать. Все взаимосвязано. — Уилсон прищурился, глядя в окно автобуса. — И тут уже надо думать, чем заняться вместо игры.

Он заговорил о тренерской работе, о ее сложностях, как будто сожалея, что лишен возможности «контакта», обречен на роль наблюдателя из-за боковой линии. Отметил втягивающий, засасывающий характер этого занятия.

— И что, эта работа со временем накладывает отпечаток на тренера, меняет его? — поинтересовался я. — И как именно изменился Бобби Лэйн?

Он кивнул.

— Скоро тренер перестает обвинять себя и валит все на игроков. Он забывает, что его игроки — люди. Забывает, что сам играл. Джо Стайдахар, с которым я играл за «Медведей», когда тренировал «Таранов», заполз однажды за пальмы в вестибюле гостиницы — а ему трудно прятаться, здоровый лось — и следил, кто из его команды запоздал с возвращением. «Слушай, — сказал я ему потом — он не из обидчивых, с ним так можно, — ты что, забыл, каким сам был, когда играл?» А он, надо сказать, завзятый нарушитель всех режимов.

— О Винсе Ломбарди из «Мясников» тоже такое рассказывают, — кивнул я. — Что сначала он был свойским тренером, а потом переродился в администратора.

— Трудности, трудности, — вздохнул Уилсон.

Автобус наконец выпутался из пробки и понесся по темной дороге.

Бейсбольный тренер может размышлять несколько минут, сменить ему подающего или нет, а у футбольного на раздумья чаще всего не остается времени. Ошибка, если учесть, что в сезоне всего 14 игр, может стоить ему работы. Часто что-то непредвиденное — пенальти, травма, сбой — превращает тренера в наблюдателя, влияющего на игру не больше, чем билетер на входе или продавец попкорна. С тем только различием, что тренер несет ответственность за все происходящее на поле.

В свете всего сказанного собственные невзгоды показались мне легковесными, чего, очевидно, и добивался Уилсон. Не зря он известен среди игроков как «свойский тренер».

Я с благодарностью впитывал его слова и, когда автобус свернул с шоссе и завилял по местным дорогам, чувствовал себя уже намного лучше.

Игроки тоже обо мне позаботились. Когда мы подъехали к школе и переоделись после душа, они устроили мне долгую, утомительную ночную экскурсию по дискотекам Дирборна. При этом ребята все время похлопывали меня по спине и передразнивали мой акцент, гундося: «Сорок четыре, сорок два». По виду их можно было заключить, что они восхищаются моими подвигами на поле, и я даже начал смущенно откликаться: «Да ладно вам… ничего особенного».

Пожалуй, больше всех обо мне волновался Харли Сьюэлл, вот уже одиннадцать лет выступавший за команды НФЛ. Редеющие светлые волосы, походка вразвалочку, как у моряка, невысокий для линейного рост. Если верить справочникам, вес его составлял фунтов 230, но по виду этого никак не скажешь — кажется, что Харли легче. Во всем он отличался настойчивостью, как на игровом поле, так и в быту. В раздевалку Сьюэлл всегда возвращался первым, первым переодевался, а на поле постоянно передвигался с места на место, поддерживая темп. В команде любили пошутить, крикнув ему: «Замри, Харли!» И всегда он как будто не слышал, продолжал заниматься своим делом. Если кто-то говорил, что «опять Харли всех задерживает» или «Харли спит на ходу», свои понимали, что это тоже шутка. Родом он из Техаса, из местечка под названием Сент-Джо. Харли Сьюэлл почему-то вбил себе в голову, что мне совершенно необходимо отправиться в его родные места и насладиться там верховой ездой на необъезженных мустангах.

— Так когда поедем?

— Ну, Харли, не могу же я так, сразу…

— Незабываемое впечатление! И главное, проще простого. Вышел из дому, а они рядом. Несешься молнией — ах-х, красота!

— Харли…

— Проще простого! Когда едем?

— Но, Харли, сезон ведь еще в разгаре.

Джон Горди рассказывал, что, когда он появился в команде, Харли почему-то взбрело в голову, что у новичка хороший голос. Он время от времени хватался за гитару и напирал на Горди: «Выступаем. Я играю, ты поешь. Поехали!» — «Харли, да какой из меня певец…» — «Давай, давай». — «Но, Харли…» — «Пой, тебе говорят!»

И Горди пел.

После возвращения в школу Сьюэлл, полагая, что я до сих пор еще переживаю, опять явился по мою душу. Почему-то он решил, что лучшим утешением послужит пицца. Он купил где-то здоровенное колесо с сыром и ветчиной и прибыл в школу, положив покупку на заднее сиденье. Два-три игрока оживленно обсуждали в спальне прошедшую игру, когда в дверях вдруг возник Харли, выставив перед собой пиццу.

— Где новенький? — спросил Харли.

Ему объяснили, что я с остальными направился в «Гэй хэйвен» на танцульки. Он подождал немного. За это время пицца стараниями ребят стала значительно меньше, но Харли сберег для меня большой кусок.

Я появился лишь в шесть утра. Два часа проторчал в полиции, чтобы вернуть автомобиль, который я, видите ли, оказывается, припарковал слишком близко к перекрестку. В Дирборне за любое, самое мелкое нарушение правил парковки машину немедленно эвакуируют. Я этого не знал и очень удивился, не обнаружив ее на месте. Усевшись на поребрик, я обхватил руками голову и попытался вспомнить, где же парковался. Рядом остановился таксомотор, водитель понял, в чем дело, и доставил меня в полицию. За зданием полицейского участка торчали желтые тягачи-эвакуаторы и виднелись целые ряды автомобилей-нарушителей. Мой оказался там же. Не чувствуя за собой вины, я заплатил штраф, а затем два часа просидел в необычайно чистой, как в больнице, приемной, ожидая завершения формальностей. Уехал я, дико рванув с места, чтобы продемонстрировать свое негодование.

Когда я вернулся в Кранбрук, солнце уже поднялось. Надвигалась дневная жара. Наверняка у меня в комнате тоже будет душно, но постель манила, и я рухнул в нее, как подкошенный. Но уже в следующую минуту, как мне показалось, услышал:

— Подъем, салага. Некогда разлеживаться.

С трудом разлепив веки, я увидел Харли. Спросонья мне в первый момент померещилось, что за ним стучат копытами и трясут гривами дикие мустанги. Но нет, из-за его плотной фигуры высовывались двое ребятишек.

— Пора вставать.

— Сколько времени?

— Восемь.

— Харли, но я только что уснул. Двух часов не спал.

— Пустая трата времени. Поехали.

— Харли, я был в полиции…

Ребята исчезли, но тотчас вернулись с кофе и булочками.

— Это тебе поможет, — заверил Харли.

— Лучше всего мне помог бы сон.

— Да, и после него ты проснешься с тяжелой головой.

Он повел свой «универсал» мимо зеленых полей. Дети затихли на заднем сиденье рядом с газонокосилкой, которую Сьюэлл у кого-то взял напрокат и теперь вез возвращать. Жара усиливалась, даже продувавший машину ветер не давал прохлады. Харли рассказывал, как трудно ему дался вчерашний матч, какие крутые ему попались блокеры и защитники, как они его донимали, изматывали и унижали. Он явно старался, чтобы я не чувствовал себя одиноким после вчерашнего провала. Потом он помянул Большого Папу-Липскома — вот кто измывался над ним больше всех! Конечно, Лерой Смит, «Мясник» из Грин-Бэй, в удачный день был быстрее и жестче, чем Папа-Липском в день обычный. Но иной раз на Липскома накатывала волна удачи, и тогда он бывал неудержим. Болтал на поле много, орал, что сейчас собирается делать. Самая тяжелая игра против него выпала на долю Харли в кубке профессионалов 1962 года. Он ничего не мог поделать, вышел кто-то еще — тоже никакого сладу. Прикрепили к Папе двоих — и тоже мало толку. Учил Папочку Арт Донован в Балтиморе, где Папа-Липском и играл сначала. На славу выучил.

Я спросил, почему Балтимор уступил такого игрока плимутской «Стали». Харли дернул челюстью и пояснил, что Папа славился заносчивостью и горячностью. Однажды, за год до его продажи «Стали», один из «Кольтов» устроил вечеринку, а Папу не пригласил. Обиженный заявился без приглашения и вышвырнул хозяина в окно. Поднялся большой шум, тем более что пострадавший порвал сухожилие на ноге. Большого Папу поспешили сбыть подальше. Харли говорил о Липскоме, как будто тот сидел на заднем сиденье, но мы оба знали о безвременной кончине грозы футбольных полей от передозировки наркотиков. Я спросил Харли о смерти Папы, но он промолчал. И еще некоторое время рулил молча.