Чтение онлайн

Судья не засчитал гол и поставил мяч на десятиярдовую линию. Он сказал, что Браун отобрал мяч в положении вне игры. Браун кипятился: «Как это — вне игры?! Законный мяч!»

За три подачи я потерял двадцать ярдов. А что еще будет!..

Ветераны медленно подтягивались к новому рубежу.

Я застыл в стороне, прислушиваясь, как Браун торгуется с судьей. «Мой гол, все законно. Вы отобрали мой кровный гол», — бубнил Браун. Он озирался на шумящие трибуны и возмущенно воздевал длани. Если бы судья подарил ему этот гол, я даже не смог бы протестовать. Голос школьного учителя исчез, сменился немым отчаянием. Больше всего мне хотелось исчезнуть с поля.

Случайно взгляд мой упал на Бреттшнайдера, откатившегося на свою позицию углового защитника. Бреттшнайдер широко ухмылялся. Я снова почувствовал прилив энергии. Еще не все потеряно. У меня в запасе есть подходящий вариант: «барсучья территория», косой пас на крайнего, Джима Гиббонса.

Шагаю к медленно концентрирующейся «куче».

— Барсук спит. Старый, жирный, ленивый…

Все как будто не слышали. Смотрят под ноги. Я вдруг обращаю внимание на их ноги. Наши ноги. Двадцать две ноги, немалых, по большей части — очень большие. Овал из двадцати двух ног полностью овладел моим вниманием, и я забыл про сигнал подачи. Я автоматически выпалил:

— Зелень, вправо девять, косой, брек!

Жидко хлопнули перчатки, куча рассыпалась, и я услышал чье-то шипение:

— Черт, сигнал, сигнал!

Я забыл «два».

Следовало бы вернуть игроков в кучу, но вместо этого я громким сценическим шепотом просипел:

— Два! — сначала в одну сторону, потом в другую. — Два! Два!

Для тех, кто не услышал, я выставил перед собой два пальца, стараясь показывать так, чтобы не увидел противник.

Получив пас, я сделал два быстрых шага назад (короткий вариант без «защитного кармана») и увидел, что Гиббонс остановился. Его рука — моя цель — поднялась над головой, но мяч почему-то пролетел намного выше. Трибуны взревели. Первая подача, не прерванная судьей — но мяч вылетает за пределы поля.

— Последняя подача! — кричит Джордж Уилсон, стоящий возле судьи с блокнотом в руке. — Бодрее, ребятишки!

Последняя попытка представляла собой вбрасывание, некоторые называют его флипом. Длинная боковая передача четвертому защитнику, бегущему поперек поля. За длинную передачу я не опасался. Надо только не останавливаться, отдав мяч, чтобы не снесли блокеры противника.

Я смог передать мяч и спастись от опекающего брокера, но мою игру разгадали. Мой нехитрый репертуар не составил секрета для противника, и кто-то из линейных сказал мне позже, что Флойд Питерс, стоявший напротив него, уверенно предрек: «Ну, сейчас будет сорок восемь». Так и произошло, и они блокировали четвертого защитника, Пьетросанте, получившего мяч, и снесли его.

Я потрусил к скамье, как только увидел лежащего Пьетросанте. Долгий путь до центровой линии, откуда я увел свою команду. Бежал, едва поднимая ноги, совершенно измотанный.

Трибуны взорвались аплодисментами, и я удивленно поднял голову. Люди вставали, хлопали в ладоши. Никакого презрения на лицах. Как будто за мной медленно ползет открытая машина с мэром, приветствующим своих избирателей. Зрители аплодировали мне, глядя на меня и следя взглядами за моими перемещениями.

Много размышлял я впоследствии над этой овацией. Некоторые, вероятно, приветствовали безумство безнадежной храбрости. Но большинство — хотя бы подсознательно — ощущало облегчение. Мой провал подтвердил, что среднему человеку, любителю, нечего соваться в жесткий мир профессионального футбола. Если бы мне вдруг удалось «распечатать» голевую передачу, они бы бурно приветствовали мой успех, но потом ощущали бы дискомфорт, их беспокоила бы неестественность ситуации.

Многие просто-напросто наслаждались мною как комиком, этаким футбольным Чарли Чаплиной, «рыжим» на цирковом манеже. Бад Эриксон рассказал мне потом о реакции одного своего знакомого. «Бог мой, ничего смешнее в жизни не видывал! — сообщил тот, давясь от смеха. — Молодец парень!»

Я рухнул на скамью, не снимая шлема. Не было сил, да и к тому же хотелось спрятаться, исчезнуть. Нуль на моей футболке, обращенный к зрителям, жег спину. Кто успокаивающе потрепал меня по макушке. Бреттшнайдер наклонился ко мне:

— Ничего-ничего, осилил все-таки… Большое дело!

Я некоторое время следил за полем, на котором сменились составы, повторяя про себя: «Ничего-ничего я не осилил. Позор!.. Завалил, испортил, сорвал…»

После первого тайма Уилсон собрал игроков в оркестровой раковине у конца поля. Я остался на скамье и следил издали, как он, с блокнотом в руке, жестикулируя, объяснял и давал указания. С противоположного торца стадиона взлетали ракеты фейерверка, обращенные вверх лица зрителей окрашивались в разные цвета — красный, зеленый, желтый… Гремела музыка, гудели голоса дикторов, дети зажимали уши. Женский голос выкрикнул мое имя. Я обернулся и увидел девушку, знакомую по Дирборну. На ней были мохеровый свитер, похожий на клок розовой сахарной ваты, и обтягивающие брюки. В одной руке моя знакомая сжимала сумочку и солнечные очки, в другой — флаг со львом. «Так держать!» — возбужденно кричала девушка. Фейерверк отбрасывал серебристый отсвет на ее совсем еще детскую мордашку; я неуверенно поднял руку и помахал ей.

После игры я чувствовал себя полностью уничтоженным. В автобусе все молчали, утомленные матчем. За Понтиаком засели в пробке. Впереди стояла машина полиции, бросавшая в темный автобус проблески своего вращающегося маячка. Я сидел один. Подошел Джордж Уилсон, сел рядом, принялся подбадривать.

— Бог мой, Джордж, ну что тут говорить! — отмахнулся я. — Опозорился, чего уж там… Как будто сел за руль, повернул ключ, а двигатель вывалился на мостовую.

— Что поделаешь, футболистом надо родиться. — И он принялся разбирать характер футболиста на примере Бобби Лэйна, детройтского квортербека. Бобби жесткий, невозмутимый, но при этом сообразительный. Игра его всегда мотивированна. И при этом футболист не боится контакта. Уилсон вспомнил, как тренер Джо Стайдахар, по прозвищу Джамбо, крикнул как-то своим проигрывающим подопечным: «Где ж вам выиграть, ведь у вас у всех зубы целы!» У самого Джо во рту не осталось ни одного.

Уилсон описывает этого человека следующим образом:

— Здоровенный был, и едок отменный; как-то раз лос-анджелесские «Тараны» его хотели после выигрыша чемпионата на плечах пронести — в пятьдесят первом это было, да — уронили!

Сам Уилсон, когда играл, славился своим беспощадным блоком, во второй игре чикагских «Медведей» против вашингтонских «Краснокожих» снес Чага Джастиса и Джимми Джонсгона, выпустив Османски на гол. Тот матч закончился с разгромным счетом — 73:0. Уилсон был членом наиболее грандиозного состава всех времен — команды Джорджа Халаса из Мидуэя, чикагских «Медведей» начала сороковых годов: кроме Уилсона там еще играли Норм Стэндли из Станфорда, Сид Лакман, квортербек из Колумбии, Билл Османски из Холи-Кросс, Джордж Мак-Эфииз из Дьюка, Рэй Нолтинг из Цинциннати и Скутер Маклин, который с ним и остался, как и Альдо Форте. В линии центра блистал Клайд Тернер, по прозвищу Бульдог, привлекший внимание прессы, когда его родной техасский колледж распространил фото этого спортсмена с коровой на плечах. Ред Грейндж любил рассказывать, как Тернер однажды вывалился из окна четвертого этажа, гулко грохнувшись оземь, а когда подбежавший полисмен спросил, в чем дело, ответил, отряхиваясь: «Кабы я знал… Я сам тут только что оказался». В той же команде играли Хэмптон Пул из Станфорда, Джо Стайдахар, Кен Кевеноф из Луизианского университета, Дэнни Фортман из Колгейта, Эд Колман из Темпла, а также Эд Спринкл, чрезвычайно жесткий игрок, известный под прозвищем Ледышка. Эти игроки держали марку Чикаго целое десятилетие, вплоть до самой войны. Через год после победы 73:0 над Вашингтоном они разгромили «Гигантов» из Нью-Йорка со счетом 37:9. Это было через две недели после Пёрл-Харбора, на трибунах собралось чуть больше 13 тысяч человек, победители получили всего по 430 долларов на брата.

Сид Лакман как-то сказал, что наиболее значительным за все эти годы считает блок Уилсона. После той игры жена Уилсона поинтересовалась, кто же это из игроков их команды так жестоко снес двух «Краснокожих». В тоне ее ясно читалось осуждение. «Ну-у… вообще-то, это был я», — скромно ответил тогда Уилсон.

Сейчас он засмеялся, вспомнив этот эпизод.

— Может быть, я ошибаюсь? Может, ты рвешься к физическому контакту? Ведь Арчи Мура ты снес, да и другие моменты можно вспомнить.

— Дело в том, что у меня специфические слезные железы, реагирующие на удар, — объяснил я. — Безусловный рефлекс, неосознанная реакция. Противник удивляется, видя перед собой плачущего квортербека. Поэтому мне не нравится контакт. Это не значит, что я убегаю…

— Конечно, конечно, — согласился Уилсон. — Но футболисту требуется склонность к физическому контакту. Если пацан в детстве был покладистым и предпочитал уладить конфликт миром, не лезть в драку, то и на поле он подсознательно постарается избежать контакта, поскорее избавиться от мяча. Такие не годятся в футболисты. Они могут стать теннисистами, лыжниками, прыгунами. Я не хочу сказать, что у них не хватает смелости или воли к победе. Но футбол требует парней, рвущихся в драку, живущих ею… У тебя к чему тяга?