Новое житие - покой нам только снится
Шрифт:
***
…Проехало четыре мотоцикла с колясками, где сидели полевые жандармы в клеёнчатых пыльниках с начищенными бляхами. Они расположились по периметру площади, перекрывая все входы-выходы со стороны главных улиц. По тому, как заволновалась толпа, Васька прочувствовал: начинается облава. Надо улепётывать и как можно быстрей. А Семельченко, этого грёбаного хохла всё не было. Мгновенно оказавшись за фрагментом рухнувшей стены, он согнулся в три погибели за почерневшей кровельной балкой.
– Где этот тип в шляпе, что только что здесь светился? – прозвучал угрожающе голос по-немецки, что не смог заглушить даже рокот мотора.
– Ты ничего не путаешь, Херберг?
– Нет, герр штабс-фельдфебель. Тут стоял тип в синем, хорошо сшитом костюме и фетровой шляпе. Я оглянулся на вас. Когда повернулся – его уже нет. Подозрительный факт, герр…
– Himmeldonnerwetter! Наверняка, этот бандит прибыл сюда для связи. А мы его упустим… Пауль, живо посмотри в развалинах. Херберг, будь наготове. Но не лезьте туда. У нас и так мало сил – незачем распыляться.
Он и вправду говорит, довольно ёкнуло внутри Васьки, начиная от спинного хребта. Всёх полевых жандармов с опытом, да и резидентов СД и «тайными гестаповцами», не считая абверовцев, согнали на фронт.
По мостовой прошлого века лязгнули кованые сапоги. Подковки на каблуках, а также четырёхугольные гвозди на подошвах, казалось, зазвенели под самым ухом. Цвигун инстенктивно прижмурил глаза. Затем он силой воли собрал свой напряжение на уровне копчика, а затем также, усилием воли, стал медленно выпускать его через голову. Концентрируясь на внутреннем тепле, что разрасталось в гигантский шар, он представил себя единым со стеной, к которой прижался. Сквозь щёлку глаз со стрелками ресниц он различил силуэт молодого жандарма в зелёно-сером плаще, на груди которого в такт шагам покачивалась на цепочке овальная металлическая бляха с орлом и номером. Голова под каской водила из стороны в сторону, будто на шарнирах. Но в сторону Цвигуна этот молодой и рослый парень с нордическим подбородком и поджатыми губами почему-то не смотрел.
Потоптавшись на месте, он резко повернулся и пошёл обратно.
– Герр штабс-фельдфебель! Там никого нет.
– Ты явно перетрудился, парень! И зачем привозят по будням креплёное баварское…
Молодец, что вовремя утёк. А то пришлось бы задушить тебя твоей бляхой на цепочке, расслаблено подумал Цвигун. Кстати хорошее выражение «утёк». Как будто не о человеке, а о ручье или роднике. Недаром в конторе говорят о сотрудниках или секретных сотрудниках как об «источниках». Утёк, стёк…
В следующее мгновение он обнаружил рыжую взлохмаченную голову Семельченко, мелькнувшую за грудой обломков. Вот, стервец! Или всё это время прятался здесь, или только сейчас обосновался. Тогда любопытно другое: где он всё это время ошивался? И облава, прямо-таки странно…
Они вскоре встретились взглядами. Цвигун почесал себе правое запястье. Затем он прочертил пальцем по левому виску невидимую линию. Сначала состроил на лице ужасную гримасу, означавшую, по-видимому, смертный приговор Семельченко. Рыжая физиономия за обломками заметно побелела. Но Васька тут же сменил гнев на милость. Дождавшись, пока парень успокоится и вернёт частицу уверенности, он сделал условный знак: по завершению облавы – ждать в условленном месте.
После того, как перегруженные задержанными «опель-блитцы» расползлись, Васька осторожно перевёл дух. Минут 30 он ещё оставался на своём месте, обдумывая дальнейшее. Теперь предстояла самая ответственная фаза операции «Паутина», ради которой его и отправили за фронт, чтобы навязать противнику как перебежчика и предателя. Но для исполнения этой части ответственного задания он отправился прямёхонько в городскую управу.
Возле входа под фронтоном с колоннами, из которых проступила дранка, стояли люди с узлами и авоськами, образуя очередь. Дежурный полицай их отчитывал: «Дурики вы, дурики! Как при Советах – всем гуртом! По записи надо, по записи… А так он никогошеньки не примет». Зыркнув на Ваську, он мгновенно подобрался и отворил тяжёлую дверь.
По длинной, вытертой до блеска лестнице Васька проскользнул на второй этаж. Ещё перед заданием он досконально изучил схему помещений и теперь ориентировался на ощупь. Вскоре он отыскал обшитую войлоком дверь с аккуратной белой табличкой, где тушью каллиграфическим почерком было выписано «Управление торговли. П.Барышников».
– Ой, простите, сударь. Я кажется того… ошибся номером. Вернее отделом, - начал он как бы невпопад, открыв дверь на всю ширину. – Сейчас, сейчас, я уже ушёл…
– Нет, нет, нет! Ну, зачем же так, а! У нас чай не советская власть, - начал подниматься из-за стола невысокий, ладно скроенный молодой человек. Был он в видавшей виды, но аккуратной чесучовой паре, с цепочкой карманных часов, что змеилась по жилету. Он подскочил в следующее мгновение с протянутой холёной рукой: - Имею честь представиться, Барышников Павел Сергеевич. Как-же-с, ожидали-с, ожидали-с… - он подмигнул еле заметно, увлекая его за собой в кабинет: - Чайку-с не желаете-с, с сахаром?
– Нет, мне, пожалуйста, с сахаринчиком, - с барской небрежностью выдавил из себя Васька отзыв. – Не люблю, знаете, менять свои привычки.
Говорлив он слишком, проанализировал он мгновенно поведение связника-дублёра. И суетлив к тому же. Делает слишком много движений, дополнил он, наблюдая за Барышниковым. Тот носился по кабинету, задевая углы и рассыпая папки, что громоздились помимо полок на двух столах с бирками «текущие» и «в архив». Зажатый он какой-то, но не в меру. Интересно, кто его так зажал? Не иначе как хозяева, с которыми он состоит в агентурной связи. И держат его так хватко и так крепко, что никуда ты от этого не улизнёшь. Духу не хватит. Да и не хочется тебе улизнуть. Свыклось, стерпелось. Понемногу стало твоей родной жизнью.
***
– Всё впорядке, - прогудел незнакомый голос. – Развяжите ему руки. И поверните…
Когда верёвки спали с онемевших запястий и Виктор обернулся, он обмер. Перед ним стояли плечом к плечу невысокий, ладно скроенный полковник с сапёрными эмблемами на мягких, полевых погонах и его недавний допросчик Ригель в форме вермахта. Последний виновато улыбался и норовил смотреть мимо глаз.