Чтение онлайн

Критики космополитического подхода могли бы сказать, что он являет собой даже более амбициозный модернистский/универсалистский проект, нежели прежние модернистские проекты (такие, как либерализм или социализм), а следовательно, содержит в себе тоталитарные притязания. Кроме того, учитывая секулярный характер этого концепта и его открытое неприятие любых форм комму-нитаризма на основе идентичности, можно было бы утверждать, что этот концепт открыт для более суровых обвинений в утопизме и непоследовательности, чем прежние модернистские проекты. Я придерживаюсь того мнения, что общественную мораль надо подкреплять универсалистскими проектами, хотя эти проекты и подвержены периодическим изменениям в зависимости от обстоятельств — они всегда вызывают непреднамеренные последствия и их надо пересматривать. Именно поэтому они никогда не могут быть универсалистскими в практическом смысле, пусть даже они и выступают с универсалистскими претензиями. Значение таких проектов, как либерализм или социализм, либо подтверждается обстоятельствами (по крайней мере в течение какого-то времени), либо дискредитируется. Идея XVIII столетия о том, что природе имманентно присущ разум, подразумевала, что посредством опыта можно освоить рациональное (нравственное) поведение: в реальности существуют разные способы прожить жизнь (лучше или хуже), и тому, как прожить свою жизнь, можно научиться благодаря опыту (например, опыту счастливой или несчастной семейной жизни или опыту войны и мира). Эти уроки никогда не выучиваются раз и навсегда, потому что реальность очень сложна и невозможно воспроизвести точный набор обстоятельств, в которых некая конкретная рациональность представляется работающей. Однако эти уроки можно осваивать на какое-то время и в близких обстоятельствах.

В нынешнюю рефлексивную эпоху космополитический проект по самой своей природе является пробным шагом. Мы живем в мире с постоянно соперничающими подходами, хотя характер и предпосылки разных подходов не перестают (и не перестанут) меняться. Быть может, в Афганистане не будет найдено никакого решения и Босния будет постоянно разделяться и находиться под международным протекторатом, однако вполне возможно, что войны в Ираке, Афганистане и Боснии еще какое-то время будут олицетворять начало нового нарратива — новой манеры рассказывать историю наших политических различий.

В текущих событиях оптимизм внушает устаревание нововременной войны. Возможно, что война, какой мы ее знали последние два столетия, уже стала, подобно рабству, анахронизмом. Возможно, что национальные армии, военно-морской флот и военно-воздушные силы не более чем ритуальные рудименты уходящего национального государства. «Вечный мир», как он представлялся Иммануилу Канту, глобализация цивилизованных порядков и развитие космополитических форм управления — все это реальные возможности. Пессимистичный же взгляд состоит в том, что войну, подобно рабству, всегда можно переизобрести. Способность формальных политических институтов, прежде всего национальных государств, регулировать насилие подверглась эрозии, и мы вступили в эпоху долговременного низкоуровневого неформального насилия, эпоху постсовременной войны. В этой книге я высказала мнение, что корректны и та и другая точки зрения. Нельзя считать, что в человеческой природе заложено либо варварство, либо цивилизованность. Научимся ли мы справляться с новыми войнами и сможем ли изменить курс в сторону более оптимистичного будущего, в конечном счете зависит от наших собственных действий.

Послесловие

ПРЕДЫДУЩИЕ издания этой книги, наряду с другими предшествовавшими и последовавшими работами, в которых были изложены варианты моего центрального тезиса140, вызвали широкомасштабные дебаты о характере современного конфликта. В этой литературе использовался целый ряд других терминов — «войны среди людей» (wars among the people), «войны третьего рода» (wars of the third kind), «гибридные войны», «приватизированные войны», «постсовременные войны»,— однако закрепился и стал главной мишенью критиков, по-видимому, именно термин «новые».

В этом послесловии я разберу четыре главных критических выпада:

1) являются ли новые войны «новыми»;

2) являются ли новые войны «войнами»;

3) подтверждаются ли или опровергаются мои выводы существующими данными;

4) могут ли новые войны быть описаны как выходящие за пределы того, как понимала войну традиция Клаузевица.

Перед тем как я начну, имеет смысл сделать одно предупреждение. Одной из проблем у многих критиков является то, что они смешивают в одно разные варианты тезиса и критику некоего конкретного аспекта, содержащегося в некоем конкретном варианте, трактуют как критику всего тезиса в целом. Читая эту критическую литературу, я каждый раз снова и снова прихожу в недоумение, каким образом авторы выявили у меня те утверждения о новых войнах, которых я определенно никогда не делала. В число подобных утверждений входят: отождествление новых войн с гражданскими войнами; утверждение о том, что их ведут только негосударственные участники и что их единственный мотив — получение экономической выгоды; или утверждение, что они смертоноснее войн более раннего времени141. Отвечая критикам, я попробую не угодить в ту же ловушку.

«Новы» ли новые войны?

Самый распространенный тип критики тезиса о «новых войнах» указывает на то, что новые войны не новы. Высказывается мнение, что холодная война затуманила нашу способность анализировать «малые войны» или «войны низкой интенсивности», что многие характеристики новых войн, связанные со слабыми государствами, могут быть обнаружены в раннем Новом времени и что такие феномены, как бандитизм, массовые изнасилования, вынужденное перемещение населения или зверства в отношении гражданского населения, имеют долгую историю.

Могла ли я не согласиться с этими пунктами? Конечно, многие черты новых войн могут быть найдены в прежних войнах. Конечно, доминирующее положение конфликта между Западом и Востоком затмило собой другие типы конфликтов — что это так, я вообще-то говорила во второй главе. Однако есть одна важная причина, почему я, по крайней мере на данный момент, настаиваю на прилагательном «новые».

Многие критики тезиса о «новых войнах» упускают именно то, что они сами часто признают полезным, иначе говоря, следствия этого аргумента с точки зрения формирования политики. Описывая конфликты 1990-х годов в качестве «новых», я хотела изменить сам способ восприятия этих конфликтов лицами, принимающими политические решения и формирующими политический курс. В частности, я хотела подчеркнуть растущую неле-гитимность войны и необходимость появления того, что я назвала космополитическим ответом (cosmopolitan policy response) — ответом, который в центр любого международного вмешательства (политического, военного или экономического) ставит права личности и принцип верховенства права.

У западных политиков господствовали два способа понимания этих конфликтов. С одной стороны, существовала тенденция навязывать стереотипную версию войны, взятую из европейского опыта последних двух столетий, согласно которой война состоит из конфликта между двумя воюющими сторонами, обычно государствами или протогосударствами с законными интересами; это то, что я назвала «старыми войнами». Когда я употребляла термин «старая война», он обозначал именно эту традиционную форму войны, а вовсе не все войны прежних времен. В подобных войнах окончанием считаются либо переговоры, либо победа одной из сторон, а внешнее вмешательство принимает либо форму традиционных операций по поддержанию мира, когда предполагается, что миротворцы должны обеспечить достигнутое на переговорах соглашение, а ведущими принципами являются согласие, нейтралитет и беспристрастность, либо форму традиционного вступления в военные действия на той или иной стороне, как в Корее или войне в Заливе. С другой стороны, в случаях, когда политики признавали недостатки этого стереотипного понимания, появлялась тенденция трактовать эти войны как анархию, состояние варварства, древнее соперничество, когда наилучший ответ — политика сдерживания, то есть защита границ западного мира от этой напасти. Я хотела продемонстрировать, что ни один из этих подходов не является подходящим, что это войны с их собственной логикой, но логикой, отличающейся от логики «старых войн», а потому требующей совсем иного политического ответа.

В одной из наиболее вдумчивых статей, касающихся предмета этих дебатов, Джейкоб Манди пишет:

Решим ли мы отбросить, принять или переформулировать такие понятия, как... новые войны, основания нашего решения не должны основываться на требованиях пресловутой согласованности с теми или иными конкретными примерами из исторического прошлого. Напротив, подобные понятия следует оценивать с точки зрения их способности работать с самими теми феноменами, которые они стремятся прояснить142.

Пусть даже так, однако я считаю, что у современных конфликтов есть некоторые подлинно новые элементы. Более того, было бы странно, если бы их не было. Главные новшества имеют отношение к глобализации и технологиям.

Во-первых, увеличение разрушительного эффекта и точности всех продуктов военной технологии сделало симметричную войну, то есть войну между одинаково вооруженными противниками, все более разрушительной, а стало быть, такой, в которой трудно победить. Первая война в Заливе между Ираком и Ираном была, пожалуй, самым последним примером симметричной войны — войны, которая (в значительной степени подобно Первой мировой войне) длилась несколько лет и в которой погибли миллионы молодых мужчин, причем политический результат был почти нулевым. Отсюда следует, что тактики, используемые в новых войнах, по необходимости должны учитывать эту реальность.

Во-вторых, имеется целый ряд следствий из наличия новых форм коммуникаций (информационные технологии, телевидение и радио, дешевые авиаперелеты). Даже притом, что большинство современных конфликтов весьма локальны, глобальные связи гораздо более обширны, включая сюда криминальные сети, связи диаспоры, так же как и присутствие международных агентств, НПО и журналистов. Новые средства сообщения позволяют еще быстрее мобилизовать сторонников и вокруг эксклюзивистских целей, и вокруг целей правозащиты. Средства сообщения также все больше оказываются и орудием войны, позволяя легче распространять страх и панику, нежели это было возможно ранее; отсюда следуют, например, рассчитанные на зрителя террористические акты.