Чтение онлайн

– Не мой день, – уже холодно и вдумчиво подытожил он, разворачивая машину.

***

Зиновий, сидя на пыльном скате, вытирал руки промасленной ветошью. Ванечка, сидевший рядом на корточках, с неодобрением рассматривал изломанные ногти отца, черные поры кожи, куда смазка и крупицы металла, казалось, въелись намертво и вспоминал пальцы Прошина – узловатые, чуткие, цепкие…

– Работа, в общем, полнейшая лажа, - говорил он. – не знаю, как там дальше пойдет, но с этими инженерами мне неинтересно. Не с кем поговорить. А выдумывают они машину какую-то. Рак, говорят, сама лечить будет. Положат, значит, в машину чувака, который концы отдает, а она из него весь рак и вытянет. Как загнули, понимаешь? Закапали мозги кому надо, им деньжищи платят, а они ни хрена не пашут. Сидят чай дуют и трепятся. Это сопротивление не пойдет, Федор Константинович, тут нужна максимальная нагрузка… - И ванечка гнусаво изобразил интеллигентный пронос трепачей.

– Мгм… - сказал Зиновий. – Ты это… не особо тявкай, молокосос. Трепачи… Бабка твоя свечку в полпуда поставила бы, если б ты таким трепачом вышел, обормот. Все танцульки в голове, да магазин. Смотри мне! Ежели, не дай бог, Алексей Вячеславович мне пожалуется на твои художества, то сыму штаны и так врежу ремнем вентиляторным по филейным частям… Не погляжу и на усищи твои тараканьи.

– Да ладно те, бать, - сказал Ванечка по возможности независимо. – У тебя манеры какие-то, честное слово… А он на «Волжанке» ездит, это че, его что ль?

– Его, - сказал Зиновий с уважением. – Он это… большой человек. Ты слушай его, понял? Он дурного не посоветует. У него не то, что высшее образование, а он еще и кандидат наук! Кандидат, понял?! Это тебе не в портянку высморкаться, это какой мозг надо иметь!

– Ну, в лаборатории его, кстати, не очень-то… - сказал наблюдательный Ваня.

– Потому как строгий и требовательный, - мгновенно нашелся Зиновий. – Если кто его… «не очень-то», так то и есть трепачи. «Не очень-то»! – Зиновий замолчал, наливаясь негодованием. – Ты еще скажи такое! Чьи слова повторяешь, попугай?! Небось, опять с какими бездельниками спутался, что учат тебя. Умники херовы… Нашла свинья грязь…

– Ничего не бездельниками… Ну, в общем, конечно, - ушел от конфликта Ванечка. – Он строгий. А шмотки у него шикарные. А часы какие… Швейцария. И каждый день разные надевает…

– Будешь умным, и тебя будут, - рассудительно молвил Зиновий.

– Бать, - просящее заныл Ваня. – А чего он меня к себе, в отдел этот иностранный не взял? Может, поговоришь с ним?

– Чего?.. – оторопел Зиновий. – Куда?

– В отдел…

– Ах, твою... Совсем обнаглел! Да ты ж… - Механик подыскивал слова. – Ты ж… мошкара! Гвоздя не умеешь вбить! Вешалка в прихожей болтается; я тебя, подлеца, уже неделю прошу приколотить покрепше… В отдел! На рудники тебя с кайлом надо!

– Ну, ладно, ладно, - потускнел Ванечка. – Чего ты взъерепенился, в натуре? Я ж просто спросил…

– Не, вконец ошалел… - Зиновий изумленно качнул головой. – Алексей Вячеславович знаешь, как на иностранных-то языках говорить умеет? Как вот мы с тобой на нашенском, на русском. А может, и того лучше. Он с ихними заграничными академиками запросто… вот. А ты?

– А я-то че? Я ниче… - пробормотал Ванечка.

Ванечке было ровным счетом плевать как на Прошина с его отделом, так и на лабораторию, где вредный тип Чукавин требовал то мотать трансформаторы, то таскать с места на место тяжеленные приборы. А грезилась Ванечке жизнь приятная и независимая, умопомрачительная цифра банковского вклада, машина, шикарный музыкальный центр и такой же телевизор и, конечно, власть. Чтобы мог он вызвать к себе в кабинет того же Чукавина или Прошина и устроить им разнос. Ванечка представил, как сидит в кресле, под портретами, положив перед собой руки… манжеты с золотыми запонками, перстень… А перед ним, склонив голову, стоит в чем-то провинившийся Прошин. Правда, представить себе Прошина в таком виде Ванечке не удалось, но себя он увидел до того отчетливо и ярко, что прямо задохнулся от восторга.

– Что рот-то раззявил? – хмуро спросил Зиновий.

– А? – Ванечка деланно зевнул. – Да вот, думаю… Ты, пап, и верно прав. Клепают они на него. Они ж, в лаборатории, все – интеллигенция, хиляки. Окопались в своих генераторах и вольтметрах, хрен поймешь, чем занимаются, времени завались, вот и сочиняют про начальство…

– Мгм… - полуодобрительно сказал Зиновий. – Ты все же не особо на них кукарекай, прыщ. Они народ ядовитый, осторожнее. Нукось, бери разводной ключ… А теперь видишь амортизатор? Держи его, а я гайку скручивать буду.

– Да ты чего, бать? – отпрянул Ванечка. – Я ж к тебе на секундочку забежал… Мне руки марать никак нельзя. У меня такая работа… Если хоть пылинка с грязных рук в емкость попадет, прибору – хана! Сгорит. Видел, я дверь, когда к тебе заходил, локтем открывал?

– В какую-такую емкость? – растерялся Зиновий.

– Емкость имени Дюамеля, - вспомнив услышанный от Прошина термин, сказал Ваня. – Очень тонкий механизм.

– Ну да… - сказал Зиновий. – Вишь, паршивец, семнадцать лет, и на такой работе! Ну иди, иди отсюда, делай свою емкость. Да, молоко после работы купи, мать просила. Деньги держи. Сдачу… себе оставь, так уж и быть.

Ваня молниеносно схватил протянутую ему бумажку.

– Как деньги брать – никаких емкостей, а как гайку помочь скрутить… Интеллигенция, одно слово!

– Каждому свое, - сказал Ваня. – Кому гайки, кому деньги…

Зиновий молча погрозил ему монтировкой. Благожелательно, впрочем. Ему было отрадно, что сын работает в лаборатории, ходит в беленьком халате, близок к компании очкастых белоручек, говорящих непонятные слова, вроде тех, что сейчас отстегнул его отпрыск… Он презирал этих людей за их изнеженность, физическую слабость, недосягаемость… но увидеть сына таким, какими были они, хотел необыкновенно.

– Емкость дьюмемеля, - пробурчал он, когда Ваня удалился. – Надо ж! Придумают люди название! Не название – раскоряка какая-то… - И Зиновий с ожесточением принялся скручивать ржавую, противно визжащую гайку.

ГЛАВА 3

К обычаю считать дату рождения праздником Прошин относился скептически по двум причинам. Во–первых, календарь был для него олицетворением той претившей ему условности, что, объяв всю внешнюю сторону мира, безраздельно и деспотически в ней господствовала; во–вторых, соглашаясь с правом именовать день появления человека на свет днем радости, он не мог согласиться с подобным отношением к последующим повторениям этого дня, считая их датами, уготованными скорее для скорби и размышлений, нежели для веселья. Свои дни рождения он принципиально не отмечал. Однако приглашение Тани на празднование ее тридцатилетия принял с радостью, ибо готовила она превосходно, Андрея он не видел около года, и, кроме всего прочего, пора было как–то нарушить однообразное плетение цепочки пустых вечеров.

Дверь открыла Таня: нарядная, разрумянившаяся, с хмельным весельем, лучившимся в золотисто–карих, чуть раскосых глазах… Косметики – минимум. Прическа – произведение искусства. Платье – торжество безукоризненного вкуса хорошей швеи.

– Как я тебе? – полунасмешливо–полукокетливо вопросила она. – Все же ничего баба, а? Тридцати не дашь…

– Как свежий сливочный торт, – плотоядно осклабился Прошин. – Что слова? Если я скажу, что ты очарование, я не скажу ничего…