Чтение онлайн

– Наглядно и убедительно, - весело проговорил Петриченко.
– И что дальше?

– Тогда я задал себе вопрос: а нельзя ли машинами на ядерном горючем образовать обширные районы с мощными восходящими течениями теплого воздуха. И вот, когда я этот же вопрос задал себе в такой форме, я должен был признать, что в этом нет ничего невозможного. Вот как родилась идея центрального влагопровода, передвижения воздушных масс, насыщенных влагой.

– Все это хорошо, - проговорил Петриченко, - я целиком разделяю все детали твоего проекта. Меня тревожит лишь одно...

– Отец?

– .Да. Твой отец. Старик упрям. Он слишком много отдал сил, чтобы отказаться от пути, им намеченного. Он будет бороться. Я его помощник по строительству, какова будет моя роль. И опять же - он слаб, авария в шахте окончательно надломила его здоровье. Я боюсь за него.

Горнов долго молчал.

– Ты прав, - тихо проговорил он, - отец не сдаст своих позиций, пока жизнь не убедит его в противном. Я напрасно заговорил с ним о своем проекте. Он считает меня чуть ли не своим врагом. И это тяжело. Ты знаешь, как люблю я его, как дорого мне спокойствие его души...

– Я знаю,-коротко отозвался Яков Михайлович.

ЗАГОВОР ДРУЗЕЙ

Измаил Ахун лежал на высоко приподнятых подушках. Из груди его с шумом вырывалось дыхание. Размолвка с сыном, авария, наконец, болезнь сына - все это подорвало организм восьмидесятилетнего старика. Первые дни после аварии он был между жизнью и смертью. У врачей не было никакой надежды. Прилетевший из Москвы крупнейший специалист по внутренним болезням сразу установил строжайший режим: изолировал больного от всех и от всего. По его распоряжению из спальни, были убраны телефоны, радио, телевизор.

– Лежите. Если можете заставить свой мозг не думать, изгоните из головы все мысли, - сказал он.

У постели больного находились лишь медсестры. Даже дочери было разрешено навещать отца не часто и ненадолго.

Приспущенные шторы, беззвучные шаги по мягкому полу, приглушенные звуки медленно проходящих мимо дома машин, - все располагало к дремоте и к покою.

Виктор Николаевич в первый же день, как только вышел из больницы, поехал к отцу.

Свидание было тяжелое.

Виктор Николаевич вошел бледный, похудевший после болезни, в черных очках.

Слабым движением руки Ахун подозвал сына.

– Глаза?
– шопотом спросил он.

Ему хотелось сказать много, сказать, как любит он "своего мальчика", как хотел бы он видеть его продолжателем своего дела.

– Тяжело, - едва слышно проговорил он.
– Дышать трудно. Не знаю, что на шахте... Не говорят мне.

– На шахте работы все восстановлены. Яков старается. Я ему немного помогаю. Ты не беспокойся. Мы еще поработаем, - сказал Виктор Николаевич, стараясь казаться веселым.

Измаил Ахун снова начал дышать тяжело и часто.

Он смотрел на сына испытующим взглядом и, казалось, спрашивал: "А как же твой проект? Затопление пустынь?"

Виктор Николаевич опустил глаза.

– Пять минут прошли,-сказал он, посмотрев на часы.
– Твой врач строг и неумолим.

В этот день к вечеру состояние Измаила Ахуна стало еще более тяжелым.

Входя в затемненную портьерами комнату, где лежал отец, Вера Александровна напрягала все силы, чтобы удержать слезы.

Теперь она часами просиживала у постели отца. Она видела, что отец не хотел бороться с болезнью. Равнодушно принимал он старания врачей.

– Я думаю, в этом вся причина болезни, - сказала Вера Александровна врачу свои предположения.

– Вы верно установили диагноз, - ответил доктор.
– Высший аппарат, управляющий и регулирующий всё внутреннее хозяйство организма - это кора головного мозга. Сердечно-сосудистая система, как и все органы тела, всегда под действием коры головного мозга. И если мысль, психика сильна угнетена, человек может умереть только от этого.

– Но что делать? Как вернуть ему желание жить?
– с отчаянием воскликнула Горнова.

– Как?

Доктор пожал плечами. Это было не в его силах.

Жизнь, факты жизни, только они могут пробудить в больном желание, силу. Лекарства здесь бесполезны.

Так шли дни, проходили ночи.

– Что отец?
– спрашивал Виктор Николаевич жену.

– Все так же. Я вижу, он не хочет жить, ты понимаешь.

– Ты похудела, побледнела, бедная. Я хотел бы сменить тебя.

Но оба они знали, что это невозможно. Появление Виктора Николаевича могло снова вызвать у больного волнение. Об этом предупреждали доктора.

Все эти дни Виктор Николаевич проводил на Шестоп Комсомольской. Вместе с Петриченко, с инженерами он руководил работами по восстановлению разрушенного землетрясением хозяйства шахты.

На время он отложил свои дела и когда Петриченко начинал заговаривать о проекте Нового Гольфстрима, он отвечал:

– Будем делать то, что сегодня всего важнее.

Он увлекался работой. Пуск Шестой Комсомольской, казалось, был единственной целью, к которой он стремился, единственным его желанием.

Накануне торжества Горнов сказал Якову Михайловичу:

– Надо устроить так, чтобы отец мог видеть выход из шахты реки.

– Перенесет ли он волнение? Я слышал - большая радость, как и большое горе, может убить человека с больным сердцем.

– Посоветуемся с врачами. Что они скажут?

РЕКА АХУН

Торжество на Шестой Комсомольской шахте состоялось через двенадцать дней после катастрофы.

Как и в тот памятный день, всюду пестрели шелковые халаты, белые костюмы, расшитые золотом, короткие до пояса бархатные куртки, тюрбаны, фески, панамы и белые пробковые шлемы. Слышалась речь чуть ли не на всех языках мира.

Сновали корреспонденты газет, фотографы, и кинооператоры, в поисках выигрышного места, влезали на уступы гранитной набережной, на крыши домов.

Весь берег, на протяжении многих десятков километров, вдоль, пока еще сухого, русла будущей реки и вдоль ее притоков, которые должны были появиться из десяти вспомогательных стволов этого огромного водоносного комбината, был занят толпами празднично одетых людей.

Пустыня, насколько хватал глаз, была усеяна самолетами, автомобилями, автобусами.