Чтение онлайн

В зимние каникулы отвез газеты в Москву, а взамен получил поэму «Лестница». Попутно уточнил, как скоро ждать Роберта в Омске. Поспели c публикацией день в день к его приезду. Прямо у трапа самолета вручили номер «Молодого сибиряка» за 10 февраля 1968 года с поэмой. Небольшая, значительно меньше предыдущей, и — о любви. Ему здоровоосточертело бороться с ветряными мельницами, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, он устремился к Ней.

Она — это Алена. Ей посвящена не только «Лестница». Но «Лестница», на мой взгляд, наиболее значительноеиз отмеченных именем Аллы Киреевой [19] произведений Рождественского . Поэт еще восклицает: «Да здравствует», — но восклицает шепотом, без восклицательного знака.

Поэму ждало безоблачное будущее, и в журнале, и в других изданиях, однако называлась она уже иначе: «До твоего прихода». «Лестница» навсегда осталась в Омске, чего не скажешь о самом Рождественском.

Вплоть до сегодняшнего дня, случается, разводят в разные стороны поэта с городом его детства. Вот и Евтушенко, заехав в наши края, утверждал, будто Роберт Рождественский не омич.

— Он же родился на Алтае, — аргументировал Евгений Александрович.

— В селе Косиха, — соглашался я. — И жил там первых два месяца. А затем — двенадцать лет в Омске.

Здесь требуется уточнение. В полемическом задоре я прибавил городу года полтора, но Борисовка (нынешний Шербакуль), куда переехали Петкевичи с Алтая, тоже омская земля. Недавно звонили оттуда: сказали, что библиотека носит теперь имя Роберта Рождественского.

Из Борисовки Станислава Петкевича направили в село Новоцарицыно, а в 1935 году молодая семья перебралась в областной центр [20] .

Другие омские приметы жизни поэта известны меньше. Мало кто знает, что его дед Павел Дмитриевич Федоров умер в Борисовке, когда Роберту не исполнилось семи месяцев. Дядя же, Николай Павлович Федоров, сценический псевдоним — Северов [21] , недолгое время играл в Омском драматическом театре.

Не устоял перед искушением оставить Рождественского без Омска и Анатолий Бочаров. В предисловии к сборнику «Радар сердца» читаем: «Можно сказать, — факт для поэта, безусловно, примечательный, — что у него не было тех символических „двух березок”, от которых так охотно прослеживают все истоки творческой биографии поэтов» [22] . Были, были эти «березки», и Рождественский, словно полемизируя с автором предисловия, напомнил о них в том же «Радаре сердца»:

Послушайте,

великолепный доктор:

когда-то в Омске

у большой реки

мальчишка жил,

затравленный войною… [23]

Непонятно все же, как люди, знающие о Роберте Рождественском не понаслышке, проходят мимо омских лет и омских строк поэта. Стоит оглянуться на них — и тут же рассеется литературоведческий туман. Последнее тем более необходимо, что у поэтов к месту рождения отношение разное. Иннокентий Анненскийродился в Омске, но напрасно искать у него стихи о родном городе. Рождественский — противоположный случай. На сборнике «Все начинается с любви» он написал: «Все началось с любви к Омску».

Добавлю: и никогда не кончалось. «Зима тридцать восьмого», «Старьевщик», «Игра в „Замри!”», «Мне уже в который раз…», «Концерт», «Тогда», «—Почем фунт лиха?..», «Та зима была, будто война — лютой…», «Тыловой госпиталь», «Память», «Приходит врач, на воробья похожий…», «Базар того года», «Очередь»… Почти хронологический рассказ об омском детстве поэта.

И в поэмах слышится эхо родного города. И в стихах, развивающих, варьирующих заявленные прежде темы. Так, «Тыловой госпиталь» — в некотором роде развернутая экспозиция «Концерта», а припозднившаяся «Очередь» тянется из первых стихотворений об Омске. С числом их можно поспорить — приплюсовать, скажем,«Небо в детстве было синим…», «В сорок четвертом», «Неправда, что время уходит…». Но при любом отсчете во главе угла останутся «Тогда», « — Почем фунт лиха?..», «Концерт».

«Я написал несколько стихотворений об Омске той поры, — согласится Рождественский. Но продолжит: — Может быть, не совсем об Омске, а о тех своих переживаниях» [24] . Важное замечание.

Такой Омск — больше Омска. От воспринимаемых на слух и глаз примет тылового города поэт лишь отталкивается. Они становятся отправной точкой для сравнения реалий военного времени с привередливой, по его убеждению, мирной жизнью. Спорный упрек, но объяснимый для человека, чье детство перечеркнула война.

— Почем фунт лиха?

— Не торгую

лихом.

Дверь в детство открывается со скрипом.

В который раз

мне память подсказала

пустынную дорогу до базара.

А на базаре

шла торговля

лихом!

Оно в те годы называлось жмыхом.

Сырыми отрубями называлось

и очередью длинной

извивалось.

Оно

просило сумрачно и сонно:

— Куплю буханку

за четыре сотни…

— Меняю сапоги

на поллитровку…

Оно

шагами меряло дорогу.

В дома входило,

улиц не покинув,

то строчкою:

«Оставлен город Киев…»

То слишком ясной,

слишком неподробной

казенною