Чтение онлайн

На следующее утро я еду в автобусе на вокзал по бульвару Монпарнас. Ариадна Эфрон в своих “Устных рассказах”, записанных Е. Коркиной [2] , повествует о нем юмористически: “И вот однажды иду я по бульвару Монпарнас — и никакой это не бульвар, а просто улица, деревьев там нет, а чередуются в каждом доме: кафе — магазин, кафе — магазин. И то в этом кафе сидит Эренбург, то в другом сидит Эренбург, и вообще всякие Модильяни — навалом!” Свое неприятие “сердца” Монпарнаса, то есть сидения “до 3 ч. ночи за 10-ой чашкой черного кофе” в монпарнасских кафе, местах постоянных встреч поэтов и писателей, М. И. выражала многократно в своих письмах разным корреспондентам. “На это, — писала она, например Ю. Иваску 25 января 1937 года, — я своего рабочего времени не отдаю”. По этому бульвару она ходила к В. И. и М. Н. Лебедевым, жившим, как пишет Ариадна Эфрон в «Самофракийской победе» [3] , “на тихой улочке Данфер-Рошро; вытекавшая из толчеи бульваров Распай и Монпарнас и вливавшаяся в сутолоку бульвара Сен-Мишель, улочка эта оказывалась внезапно тихой и голубой, как ручей с неприметным течением; <...> Когда Цветаеву однажды спросили, какое место в Париже любит она больше всего, она — для всех неожидано — назвала именно эту, такую, собственно говоря, невзрачную улочку: „За тишину и за Лебедевых”” . На Монпарнасском же бульваре однажды произошла короткая перепалка с прохожим, вызвавшая честнейшую самооценку и одни из самых горьких строк в ее записной книжке: “Челов<ек> пристал на Монпарн<асском> бульваре, идет с Алиной стороны. Я его отшиваю, не отстает, обращаюсь к другому, тот, естеств<енно>, станов<ится> на сторону „обидчика”.— <...> А в чем дело? — Этот господин нас преследует... — Во-первых, Вас я не преследую, ибо Вы отвратительны! Я преследую другую... Вот всё признание меня Париж<ем> за 1925 — 1933 г. моего пребывания. <...> И, вывод — пора: что? Что-то пора. Пора с чем-то в своем сознании (ибо нигде кроме не сущест<вую? вует?>) покончить. 26-го сент<ября> 1933”.

На Монпарнасском кладбище в 1938 году М. И. деятельно занималась установкой памятника родителям и брату мужа, считая это своим долгом. С монпарнасского вокзала отбывали и на него же прибывали пригородные поезда версальского направления из Мёдона и Кламара — в этих парижских предместьях семья Цветаевой жила до Ванва.

На привокзальной площади среди автобусной и людской толчеи, шума и гама приезжающих и отъезжающих звучит какая-то старая песенка 30-х годов. Оказывается, под эти трогательные слова и аккордеон на фоне отсвечивающих стен монпарнасского вокзала крутятся лошадки яркой карусели — на такой вполне мог кататься маленький Мур, любитель развлечений. Поезд трогается: другой поезд, другая скорость, другие удобства, только названия — прежние. Проехали Лимож, миновали Брив, значит, до Тулузы остается часа два с половиной.

Поезд продолжает свой путь все дальше на юго-запад Франции, где М. И. — увы — ни разу не довелось побывать, но все же можно позволить себе ее воображаемое присутствие по ее же примеру: “Я с Пушкиным, мысленно, с 16-ти лет — всегда гуляю <...> он <...> со мной бы в 1931 г. по Мёдону гулял”. Ей ничего не стоило в самой ранней молодости вообразить себя в Крыму “пушкинских милых времен” да и саму “Встречу с Пушкиным”.

В этом стихотворении 1913 года — буквально до захлебывания — бесконечное перечисление всего, что любит лирическая героиня. А она любит — все, то есть ей все интересно. Такой она родилась, такой и оставалась в течение всей жизни. “Мы ленивы и нелюбопытны” — это не про нее, к этому разряду она никогда не относилась. Возможностей для передвижений в годы эмиграции было мало, иногда — совсем никаких, но когда были — тут же шли в ход ассоциации, разыгрывалось воображение по ее собственной формуле: “Поэт — гений ассоциаций”. С самого начала — Чехия с горами, холмами, ручьями, деревьями, музыкой, сама Прага, кровная по духу не только с ее средневековыми улочками, садами, мостами, дворцами, памятниками, мифами и легендами, но с ее дымом и рабочими кварталами. Чуть позже, во Франции, в Сен-Жиле на океанском берегу, она живет мыслями о мятежниках этого края, радуется, что оказалась в Вандее, “давшей когда-то столь великолепную вспышку воли”. Отмечает крест на месте гибели в 1815 году предводителя вандейского восстания.

В парижском пригороде Мёдоне бродит по улочкам и переулкам с историческими названиями, ей важно, что сохранился домик, в котором жил Мольер, и, конечно, очень любила прогулки в лесах между Мёдоном и Кламаром — в старинных местах королевских охот. Зазывала друзей в Версаль — “сновиденное место”, где лучшими для нее были не золочено-зеркальные громады, а Малый Трианон, “весь заросший, заглохший, хватающий за душу”, и в Фонтенбло — в двор Прощаний — Наполеона с Францией.

В Понтайаке в 1928 году, куда она выбралась с семьей на летний отдых, всем и всему, даже морю, предпочитает “мифологическую рощу”, в которую вошла, “как домой”. “У моря я в гостях, в лесу я дома, одна, сама своя”. Мечтает поехать в “городочек Talmont с церковью XI века на скале”, в Бордо, где “магия порта, юга и старины”. Дальше мечты, увы, как это бывало чаще всего, дело не пошло. Только целых семь лет спустя она снова смогла позволить — не столько себе, сколько подрастающему Муру — летний отдых, на этот раз в Ла-Фавьер, на Средиземном море. И тут она, как описывает современница, отрешившись от пляжной повинности и бытовых обязанностей, попав в средневековый городок, поднявшись по крутым тропкам, где когда-то проходили пилигримы и рыцари, оказавшись в замке сеньоров XIII века, глядя на огромные камины с гербами, вырезанными на плитах, сказала: “Представьте, вечером в камине жарко пылают целые сосны, при их мерцающем неровном освещении сидят рыцари и дамы, слушают моих далеких предшественников — трубадуров, смеются, вздыхают, плачут”. Оказавшись в августе 1938 года в департаменте Кальвадос в поселке Див-сюр-Мер, вспоминает свой собственный стих 20-летней давности: “...Над разбитым Игорем плачет Див” — и объясняет подруге в письме, что “Див — неведомое существо из Песни о Полку Игореве, думаю — полу-птица, полу-душа”.

Неминуемый и роковой отъезд из Франции ей представляется отплытьем Марии Стюарт; проезжая на поезде Руан, не может не думать что здесь “когда-то людская благодарность сожгла Иоанну д’Арк”; проплывая на пароходе по Балтийскому морю между двух стран, посылает привет Сельме Лагерлёф в Швецию, ставит внутренний знак равенства между Данией и сказкой Андерсена. Вглядываясь в “Балтийское море <...> дивного синего цвета”, то переносится в детство, потому что море — “цвета Оки осенью”, то “физически” ощущает Наполеона, едущего на Святую Елену.

Итак — Тулуза, столица региона Миди-Пирене (Юг-Пиренеи). Миди — полдень, то есть, как называл южные края Пушкин, “полдневный край”. За несколько минут до остановки поезда голос кондуктора с милым южным акцентом оповестил “уважаемых пассажиров”, что мы приближаемся к конечной остановке — городу Тулузе, что здесь можно сделать пересадку на поезда различных направлений: Марсель, Лион, По.

Сколько бы Цветаева нашла здесь для себя, человека и поэта, вернее, человека-поэта, знаков и живых записочек.

История города с древнейших времен так богата эпохальными событиями, выдающимися людьми, как, впрочем, и легендами, что об этом были написаны тома еще до изобретения “Гуттенбергова пресса”, не говоря уже о после него. Место пересечения народов, религий, языков. О том свидетельствуют памятники самых разных событий и времен, среди которых — близкие и любимые М. И.: последнего язычества и первого христианства. Здесь бы она нашла то, что так любила: “все повороты старых (исхоженных) улиц, все старые стены с молодым плющом”.

Тулузу давно вся Франция именует Розовым городом. И есть за что! “Я видел красивый дом из розового кирпича, в окнах у него герань, а на крыше голуби” — так Сент-Экзюпери в “Маленьком принце” описал один из понравившихся ему домов в Тулузе. С 1926 года Сент-Экс начал свою службу в “Латекоэр”, предшественнике авиакомпании “Аэропосталь”. С тулузского аэропорта Монтодран вместе со своими друзьями Жаном Мермозом и Анри Гийомэ начал осуществлять рискованные в те времена перелеты через Пиренеи для доставки почты в столицу Сенегала Дакар, позже — за океан. В Тулузе он жил в гостинице “Большой балкон” в номере 32, окно которого и сегодня выходит прямо на площадь Капитолия. В 20-е годы это был скромный пансион, который держали три женщины — сестры Маркес. Первые два этажа занимали пилоты, на третьем, называемом курятником, жили механики. Книга “Земля людей” вышла в Париже в 1938 году. 25 мая 1939 года — совсем накануне отъезда Цветаевой из Франции — получила Большую премию Французской академии. Про последнее событие в свой последний парижский день Цветаева записала: “Это было 12-го июня 1939 г., в понед<ельник>, в 7 ч. 15 мин. Последнее, что я сдел<ала> — купила — Terre des Hommes (чудом! сама увидела, вопр<еки> продавщице, которая сказала, что — нет)...” Успела купить и оценить. Самая знаменитая книга Экзюпери и самая издаваемая в мире французская книга, переведенная на 220 языков, “Маленький принц”, была написана в Нью-Йорке в 1942 году, год спустя издана там же в переводе на английский, и только в 1946 году вышла в свет в “Галлимаре” на французском. Цветаевой, да и самого Экзюпери, погибшего 31 июля 1944 года, уже не было на этой Земле людей. Антуан де Сент-Экзюпери и Марина Ивановна Цветаева были современниками, и они, не сговариваясь, не будучи знакомы, думали над одним и говорили одно: о невозвратности незабвенного детства, о забывчивости и непонятливости взрослых, о зоркости одного лишь сердца, о том, чем была для них елка в сочельник, что “счетом ложек создателю не воздашь”, о жажде, способной вызвать колодец в пустыне, о тайнах старых домов, об ожоге радости среди несчастий, о звездах и о розах, о “красоте, ненужной в семье”, о необходимости смотреть на звездное небо, идти “вслед садящемуся солнцу”... Оба совершали полеты и видели Землю с высоты — она “под веками”, в снах, в стихах, он — наяву. Удивительно и другое — печальное — совпадение: как неизвестна затерявшаяся на елабужском кладбище могила Цветаевой, так и у Сент-Экзюпери нет могилы, и только спустя десятилетия после его смерти можно лишь сказать, в какой части Средиземного моря он погиб.

От нарядной большой площади Капитолия, куда, как корабль, вплывает здание гостиницы “Большой балкон”, расходится много улиц, некоторые сохранили свои старинные названия. Например, завивающаяся Де ла Пом. Возле входной двери дома № 11 висит скромная мемориальная доска с надписью: “Здесь 22 июля 1944 года пали Бауэр Тома и Фиксман Ариан, герои Освобождения”.

Вот где нашла смерть дочь композитора Александра Скрябина и Татьяны Шлёцер — друга Цветаевой, про которую М. И. писала в 1922 году, будучи уже в эмиграции: “Я была с ней в дружбе 2 года подряд, — ее единственным женским другом за жизнь. Дружба суровая: вся на деле и в беседе, мужская, вне нежности земных примет”. М. И. хорошо знала старшую дочь Татьяны Федоровны, тезку своей дочери.

3 февраля 1925 года в Париже у Ариадны Скрябиной и ее первого мужа Даниэля Лазарюса родилась дочь Татьяна-Мириам. А у Марины Цветаевой во Вшенорах под Прагой на два дня раньше, 1 февраля, родился сын Георгий. Цветаева получила в подарок для сына розовую кофточку и послала в ответ на поздравление свою новую книгу — поэму “Молодец”: “Для Ариадны Скрябиной в благодарность за вязаную кофточку для Мурки”.

После объявления войны Давид Фиксман (литературный псевдоним Довид Кнут) — второй муж Ариадны — был мобилизован и направлен в Тулузу. Туда же вместе с ним последовала и она с детьми. Здесь в 1940 году они основали подпольную группу “Еврейская армия”, вскоре переименованную в “Боевую еврейскую организацию”. Под именем Режин Ариадна принимала самое деятельное участие в движении Сопротивления, в частности в 1943 году, будучи беременной последним ребенком, она бесстрашно переносила под платьем оружие. После того как родился сын, она сумела уговорить Довида перебраться в Швейцарию вместе с ребенком, сама же она продолжала сражаться.

22 июля 1944 года на явочную квартиру на улице Пом ворвались агенты французской милиции — полувоенной вооруженной организации режима Виши. В перестрелке Ариадна была убита. Месяц спустя в Тулузу пришло освобождение. Ариадна Скрябина похоронена на тулузском кладбище Тер-Кабад. Оно находится неподалеку от вокзала Матабьё, куда прибыл из Парижа мой поезд.

Совсем близко, километрах в шестнадцати к западу от Тулузы, есть место, которое, вероятней всего, заинтересовало бы Цветаеву, — Пибрак. Здесь, по преданию, родилась святая Жермена. Об этой святой — Жермене Пибракской — М. И. несомненно знала, если позаимствовала из ее жития для стихотворения “Знаю, умру на заре! На которой из двух…” важную деталь: передник, наполненный розами.