Чтение онлайн

Столовка, где накрыты поминки. Гале, связанной, ставят укол. Она беспомощно растекается киселем, — бессмысленный взгляд, крошки пирога изо рта… Окоченевшие старухи в черных пальто, платках и вязаных шапках, приняв водочки, — разговариваются… Медленно, скрипя шестеренками, начинает раскручиваться механизм поминок — коллективного ритуального избывания, заедания, запивания горя. Не помогает, не лечит. Изношенные старые дуры жуют беззубыми ртами, пьют, роняют слова, а девочки — в мерзлой земле.

Церковь, солнце, мороз. Гришка, замотанная красным шарфом, поджидает священника. Тот выходит, хозяйственно запирает двери. По дороге домой прихватывает с обочины охапку поленьев. Гришка, пьяно оскальзываясь, ковыляет за ним, пристает: «Зачем любить, если все равно забирают?» Батюшка не понимает: «Куда забирают? В армию? Обычное дело. Приезжай завтра, отслужу молебен за здравие». Но Гришка гнет свое, требует, чтобы священник ее отпел. Ведь она уже мертвая. Он разве не видит? Она хочет к любимому. Но если ее тут не отпоют, они на том свете не встретятся. Священник гонит ее: иди проспись! Она бросается на него с кулаками… Так и идут — впереди добрый пастырь, спешащий в тепло с полешками, позади — пьяная баба, умирающая от боли. Он ее не слышит, не понимает. И от церкви нету ни утешения, ни спасения. За кадром начинает звучать потусторонняя гитарная тема (музыка Павла Додонова). Гениальный трагический клип: Гришка в электричке. Идет, бежит по вагонам. Все двери легко открываются. Везде люди — чужие, буднично занятые своим. А любимого нет. Его нет в этом поезде. Его уже нигде нет. Гришка сидит, смотрит перед собой страшными, черными глазами. Из почерневшего рта вырывается беспомощный сип. Наконец она выговаривает еле слышно одно только слово: «Помогите!» То, что делает тут Троянова, — настоящий актерский подвиг. Так же, как и у Лапшиной, в эпизоде поминок. Режиссер не щадит ни актрис, ни зрителей. Все по правде. На экране — невыносимая, нечеловеческая концентрация боли. Невозможно пережить разрыв с близкими, утрату привязанности. У человека нет таких сил.

И в третьей части внезапно, вдруг обнаружится, что никакого разрыва и нет, что связь никуда не девается, что привязанность вечна и безопасна, как стальной страховочный трос. Словно в ответ на Гришкино: «Помогите!» — все под те же мистические гитарные переборы по двору зашагает Темкин отец в дырявых носках. Поднимется по лестнице, позвонит в дверь, получит в лоб от нового мужа своей бывшей и от нее самой, но, улучив момент, уведет-таки сына из этого страшного дома.

И Гришка, уже вскрывшая себе вены и опустившая руку в ведро с водой, ругая ругательски Бога: «Что вот ты сделал? У тебя че, руки из жопы растут? Вот и иди в жопу!», услышит вдруг стук в окно и увидит под окном избитого, перебинтованного возлюбленного в больничной пижаме. Он ей забинтует запястье, и потом они вместе лягут в постель. И Гришка станет жаловаться: «У меня чувство, будто ты мне изменил. Все другое. Все не так. Нельзя умирать, козлина, — ты слышишь? Нельзя!» А у него по перебитому, распухшему носу поползет непрошеная, даже не заказанная режиссером слеза. Связь есть. И она совершенно не зависит от жизни и смерти.

Если нет утешения на земле, на помощь приходят умершие. И Теме. И Гришке. И ополоумевшей Гале, которая, наняв алкашей, чтобы раскопали могилку, приволакивает на санках мертвых дочек к себе домой. И вот уже они — живые и теплые — сидят на кухне в оцинкованной ванне. Она отмывает им лица и мажет зеленкой ссадины. Тут же лижется дворовая шавка, а девочки, балуясь, гоняют ногами кусок мыла в теплой воде. Галя, счастливая, надевает на дочек ночнушки, слушает, как они играют с говорящими куклами… Засыпает с ними в одной постели.

И финал. Утро. Возврат к реальности. К Гале в халупу стучится сестра: «Галя! Что же ты натворила? Ты зачем девок выкопала? Грех это!» Галя упрямо твердит: «Не отдам. Я газ пущу». Спускает мертвых девчонок в погреб и взрывает дом, зажав газовый баллон между коленей.

Мать и отчим Артема собираются и едут его искать в дачный поселок, где у папы был дом. До мамы, которая готова была придушить сына подушкой, доходит наконец, что ребенок страдает и ему нужна помощь.

А Гришка, завернув дреды в пучок, попрощается с лежащим на матрасе возлюбленным: «Извини, мне надо идти. Денег снять в банке на похороны, маме твоей позвонить». Любимый уже без бинтов. Следы побоев исчезли. Это уже не галлюцинация. Просто воспоминание. Когда она выходит из квартиры, мы видим, что на матрасе никого нет. Она будет жить.

Финал. Гришка на остановке. Беременная ларечница открывает киоск, украшенный нарядными лампочками. Гришка покупает чипсы. Отрешенно ест. На экране, поверх остановки, водокачки и деревьев, усыпанных грачиными гнездами, возникает большими буквами «ЖИТЬ». И каким-то образом оказывается, что жить действительно можно.

Это кино с его «квантовой» структурой и безжалостным погружением зрителя в стихию невыносимой душевной боли — не рассказ о том, как бывает, не рефлексия, не теория. Это своего рода духовная практика, позволяющая зрителю (если, конечно, он не сопротивляется) пережить уникальный опыт — опыт быть рядом с человеком в момент его наивысшего страдания. Обычно мы панически этого избегаем, убегаем, прячемся. Мы инстинктивно защищаемся от чужой боли и невольно предаем тех, кому плохо. Но если, сцепив зубы, ты остаешься рядом и соглашаешься разделить эту боль до конца, — ты вдруг понимаешь, что это освобождает от страха перед жизнью, от бремени, отнимающих силы, ненужных защит, от неприязни и даже ненависти к другим. Косноязычная Гришка, безумная Галя, виктимный Артем, его жалкий отец и прочие жлобы-родственники — вовсе не те персонажи, с коими с готовностью жаждет идентифицироваться рафинированный арт-хаусный зритель сигаревской картины. Но, досмотрев кино до конца, вдруг ясно осознаешь, что все социальные перегородки — иллюзия, люди едины и боль каждого — твоя боль.

Я не знаю, сколько человек посмотрит эту картину. И сколько из них решится «впустить» ее в себя. Но я знаю точно — нельзя сегодня снять ничего целительнее для нашего измученного, поголовно травмированного психически, мучительно разделенного общества. Общества, где человек человеку даже не волк, а заиндевевшая свинцовая чушка.

«Азбуки». Глаголь Добро Есть (ч. 1)

За азбуку без слов! За просто азбуку от а-бэ-вэ-

гэ-дэ до э-ю-я. Что значит — «кто заказывает

музыку?»! Здесь все, что есть, заказываю я.

Анатолий Найман, «Азбука»

Б  сказала:

— Слушай, А ,

Побежим

Искать слова!...

Александр Шибаев,

«Озорные буквы»

В 1987 году, на ранней заре «перестройки», столичное издательство «Просвещение» выпустило миллионным тиражом и седьмым изданием знаменитый советский «Букварь». Тот самый, синенький, с андреевским портретом вождя. В предисловии, начинающемся приветливым обращением «дорогой друг», сообщалось, что скоро-де «ты напишешь самые дорогие и близкие для всех нас слова: мама, Родина, Ленин».

До сих пор не могу понять, что им такого папа сделал.

Здесь все было вполне наглядно и удобно: слоги, прописи, картинки и некоторое количество прозы-поэзии, — как классической, так и на первый взгляд анонимной. Доложу вам, что иные стихи в этом букваре звучат сегодня как-то угрюмо-комично. Например, предлагая заучить «три десятка с лишком букв», кои должны стать «ключами ко всем хорошим книжкам», маленькому читателю за это пообещали оказаться однажды «и на морях и на седых вершинах»: