Чтение онлайн

 В слове «багаж», выбранном автором для названия книги, есть еще такие оттенки значений, как «ноша», «обуза». У Битова же «багаж» — все то, что ношу с собой. Ношу в себе. Ношу всегда. Друзья, о которых пишет Битов, были не «багажом», а пространством его существования, возможностью его существования. Были бы другие друзья — был бы другой Битов. И дело не только в советском социуме, в котором для выживания необходим был свой круг, своя защита от мира извне. Здесь речь не только о защите. Речь о том, что помогало развернуться. Друзья были для Битова тем воздухом, которым дышал он как художник.

Битов приватизирует здесь мандельштамовскую формулировку «литература — ворованный воздух»: «ворованный» — в том смысле, что бывает невозможно установить авторство. «Не простой вопрос — что такое автор». Тот, кто сделал, кто написал, воплотил, или тот, кто дал толчок, направил, поставил голос? Кем останется для русской литературы практически неизвестный широкой публике Виктор Голявкин? Ленинградским писателем-шестидесятником «второго ряда»? Или тем, кто определил «наполовину», если не на «три четверти» то, что смогли сделать в литературе питерские прозаики его поколения, тот же Битов? С этого вопроса Битов и начинает — книгу открывает статья об Александре Жемчужникове, четвертом, сомнительном, по мнению современников и историков литературы, авторе Козьмы Пруткова, а при ближайшем рассмотрении, возможно, о том, кто, собственно, Пруткова и породил. «То есть, — Александр Жемчужников сделал это. А они (остальные) подключились. Вот вам и авторство. Весь корпус написан не им, но это он сумел так заразительно, так стильно пошутить, он нашел форму…» И это нормально. Для литературы — нормально, как наличие почвы, плодоносящего слоя, то есть — культуры; культуры в изначальном значении этого слова, еще не ставшей бытом (сегодня у нас «культура перестала существовать как самостоятельное слово: культура могла быть поведения или физическая, а также у нее могли быть Парк или Дом. Культура стала овощ»). Собственно, воздух культуры, плоть культуры — вот что такое для Битова его друзья. Культура, которая не продукт, а чистая энергетика. Ахмадулина, как пишет Битов, для него и для его круга «прошла мимо печатного слова» — «Это какое-то явление, сочетание позы, жеста, звука голоса, интонации — всего»; персонификация — завораживающая, вдохновляющая — самой интенции поэтического высказывания. Или Резо Габриадзе: «Рассказчик он был непревзойденный, слушатель у него был благодарный, истории его были неисчерпаемы и не только неповторимы, но и неповторяемы». «Николай Николаевич» Юза Алешковского, свидетельствует Битов, складывался, оформлялся в застольных беседах, в письмах для двух-трех друзей, это текст — в «жанре дописьменном». Переоценить необходимость для литературы этого жанра трудно. «Вот — опубликованный текст, и вот — неопубликованный текст. Неопубликованный питает окружающую среду, то есть питает всякого возникающего… А потом люди считают, как правило, что это — они сами…» И наверно, правильно считают. И уже невозможно посчитать (да и не нужно), сколько в Битове «Ахмадулиной» или «Алешковского» и сколько в Алешковском и Ахмадулиной «Битова».

Короче, «скажи, кто твой друг…».

Составитель Сергей Костырко

Составитель благодарит книжный магазин «Фаланстер» (Малый Гнездниковский переулок, дом 1, строение 6) за предоставленные книги для этой колонки.

В магазине «Фаланстер» можно приобрести свежие номера журнала «Новый мир».

«2000», «ЖурДом», «Лехаим», «Литературная Россия», «Московский книжный журнал/The Moscow Review of Books», «Наш современник», «НГ Ex libris», «Неприкосновенный запас», «Новая газета», «Новая реальность», «Новый берег», «Огонек», «Отечественные записки», «Перемены», «ПОЛИТ.РУ», «Российская газета — Неделя», «Русский Журнал», «Топос», «Урал», «Эксперт», «Colta.ru», «SvobodaNews.ru», «Thankyou.ru»

Михаил Айзенберг. «Стихи — общее дело». Беседу ведет Ирина Головинская. — «Лехаим», 2012, № 9 < http://www.lechaim.ru >.

« М. А. <...> Покойный Витя Кривулин сказал как-то, что в определенном возрасте перестаешь делить стихи на свои и чужие. Я с ним полностью согласен. Хотя ревность, разумеется, присутствует, это нормально, и желание переплюнуть или немножко украсть — это тоже нормально.

И. Г. Украсть — что ты имеешь в виду?

М. А. Ну, метод украсть. Или еще что. Это правильно. Стихи — это же общее дело. Мне представляется, что стихи — это какая-то стихия, стихия языка, и не один человек ее создает, все делается сообща.

И. Г. Это хор?

М. А. Да, это хор. Причем это хор, подхватывающий предыдущие голоса. И, соответственно, те, кто будут потом, тоже будут к нему присоединяться».

Максим Артемьев. Лосев, Кублановский, Бродский. — «Литературная Россия», 2012, № 33-34, 10 августа < http://www.litrossia.ru >.

«Дневниковые записи [Кублановского] „Ноль девять” как бы дополняют лосевский „Меандр”, давая нам возможность узнать мнение другой стороны. Напомним, что в своих „как бы” мемуарах о Бродском Лосев посвящает Кублановскому целую главу».

«Для Лосева „Юра” — милый приятный русский парень со всеми свойственными этому типу достоинствами и недостатками. Он пишет хорошие стихи, даже очень хорошие, но, конечно, простоват и наивен. Его искренняя православная вера, его громко декларируемый патриотизм явно архаичны и только идут во вред стихам. Бродский, поначалу восторженно встретивший Кублановского, впоследствии от него отвернулся именно поэтому».

«Теперь же наступил черед высказываться Кублановскому. „Леша” — „гуманист-агностик с сильным, как у многих, еврейским пунктиком”. По какой-то необъяснимой причуде после смерти его назвали „гениальным поэтом”?! Бродский же „поэзию Лосева не любил”. Сам Кублановский — тоже („Мне не хватает в них (стихах) ‘Православия, Самодержавия и Народности‘” — то есть того, за наличие чего в его стихах критиковал Лосев)».

«Бродский — стихийный гений, имморалист, сам себе вероучитель и пророк. Кублановский — традиционалист, истинно верующий. Лосев — агностик, чуждый метафизике, строгий моралист на основе пострелигиозной этики. Для первых двух „Леша Лосев” — человек своего круга, не авангардист, не поэт, открывающий новые пути, и потому по определению не велик. Его недооценка — это недооценка своего соседа, который милый и приятный, но от которого никто не ждет больших свершений, — нечто вроде „малыша Пруста” для его знакомых, которые и долго после его смерти не могли понять, чего это так с ним носятся?»

Ахматова: дневник сексота. Colta.ru публикует неизвестные записи об Анне Ахматовой. Судьбу их автора, Софьи Островской, обсуждают Глеб Морев и Михаил Мейлах. — «Colta.ru», 2012, 14 августа < http://www.colta.ru >.

В издательстве «Новое литературное обозрение» готовятся к печати (под редакцией Полины Барсковой и Татьяны Поздняковой) дневники переводчицы Софьи Островской (1902 — 1983).

«18 июля [1945]

Я с Ахматовой. Часы у нее. Дом писателя. Чем-то недовольна, полупечальна, отчуждена. Много интересного о Пастернаке. Внушает свою мысль, как и всегда, боковыми путями. А мысль простая: не поэт больше, не пишет своего, только переводит, поэмы его — не поэзия. (Читай: „как же может Громов видеть в XX веке ДВУХ поэтов — Ахматову и Пастернака?” Где же Пастернак?) Загадочная картинка для литературоведов. Ох, как умна. Как древняя змея».