Чтение онлайн

Софья Нуриджанова (Хордикайнен). Одна любовь. Роман в письмах. М., «Русский мiр», 2012, 800 стр., 500 экз.

Мемуарный, точнее, эпистолярный роман, составленный из реальных писем его персонажей, выстраивает историю одной из, так сказать, среднестатистических русских интеллигентских семей «с традициями». Основная часть повествования охватывает годы с 1949 по 1977; в этой книге автор продолжает свою работу, начатую в предыдущих, уже представленных в «Библиографических листках» (2007, № 4) книгах: «Дар любить. Книга о маме в письмах. 1944 — 1949». Подготовка текста, предисловие, комментарии, примечания С. А. Нуриджановой (Хордикайнен). СПб., Издательство Санкт-Петербургского университета, 2006, 339 стр., 300 экз.; «Жизнь в оккупации. Пушкин. Гатчина. Эстония. Дневник Люси Хордикайнен» (подготовка текста, предисловие, комментарии, примечания С. А. Нуриджановой (Хордикайнен)). СПб., Издательство Санкт-Петербургского университета, 2006, 148 стр., 500 экз.; «Жизнь незабытых людей. Дневники. Письма. Справки. Воспоминания». Уфа, Издательство ИС, 2000, 324 стр., 500 экз. Также вышла книга: Софья Нуриджанова (Хордикайнен). «Читайте полотенце!» (Уфа, «КИТАП», 2011, 156 стр., 2000 экз.), в которой автор выступает как «заинтересованный ценитель и любитель народного прикладного искусства», представляющий, в частности, культуру тканых полотенец татарских и башкирских народных умельцев.

Евгений Сидоров. Записки из-под полы. М., «Художественная литература», 2012, 336 стр., 3000 экз.

Книга известного литературного критика, на какое-то время слегка отвлекшегося от критики на должность министра культуры и на дипломатическую работу и, соответственно, как бы выпавшего из литпроцесса, но, как показывают его новые книги, временное дистанцирование от текущей литературы оказалось благотворным — книгу «Записки из-под полы» автор выстраивает уже в новом качестве: не столько критика, сколько писателя, работающего на стыке различных жанров — критики, эссе, публицистики и исповедальной прозы, и выбор новой стилистики дает автору неожиданную раскрепощенность мысли и слова. Основу книг и составила эссеистская проза, имитирующая дневниковые записи, сделанные по разным поводам (послевкусие от прочитанного, встреча с Папой Римским, спектакль «Чайка» в постановке Ефремова, объявление ульяновским губернатором среды нерабочим днем под девизом «Роди патриота!» и т. д.), но именно, дневник «имитирующая» — слишком плотно в образном и в интеллектуальном отношении выглядят здесь развернутые реплики по поводу, скажем, «Бесконечного тупика» Галковского, или — по поводу литературных взаимоотношений Битова и Платонова и т. д. Есть в книге и раздел собственно литературной критики («Литературные заметки»), состоящий из литературно-критических статей, но в них — то же дыхание вольной эссеистики. Цитата: «Стал моден в России жанр эссе . Оправдание — только в простодушии . Как только умствование (как у прочитанного мною вчера в „Октябре” Бориса Хазанова), так изящные зады чужой словесности. О Париже лучше вообще не писать; или так, как снимает его Отар Иоселиани. Но для этого надо обладать небудничным художественным зрением. И простодушием — веселой свободой дилетантов, не помнящих о культурных кодах и клише».

Артем Скворцов. Самосуд неожиданной зрелости. Творчество Сергея Гандлевского в контексте русской поэтической традиции. М., «ОГИ», 2013, 224 стр., 1000 экз.

От издателя: «Монография представляет собой первый в филологии опыт всестороннего описания и анализа творчества Сергея Гандлевского. Основное внимание в книге уделяется поэзии автора, а его проза и эссеистика рассматриваются как дополнительные и вспомогательные элементы поэтической деятельности. Предложенная методика анализа творчества современного автора предполагает совокупное восприятие формальных и содержательных особенностей его поэтики, а также аналитическое рассмотрение конкретной художественной системы на широком историко-культурном фоне для выявления и истолкования ее подтекстового пласта».

В. В. Шульгин. Тени, которые проходят. Составление Р. Г. Красюкова. СПб., «Нестор-История», 2012, 688 стр., 500 экз.

Мемуары Василия Васильевича Шульгина (1878 — 1976), над которыми он работал в 60 — 70-е годы вместе с Ростиславом Красюковым, осуществлявшим запись текстов и помогавшим в сборе материалов. Из справки об авторе, содержащейся в издательской аннотации: «Депутат всех четырех дореволюционных Дум, русский националист, во время антисемитского дела Бейлиса выступивший на стороне ложно обвиненного еврея; участник белогвардейского движения, эмигрант, советский заключенный, амнистированный Хрущевым; пенсионер, тихо живший в городе Владимире, снявшийся в двух советских фильмах, „Перед судом истории” и „Операция ‘Трест‘”, в которых он сыграл самого себя...»

Сергей Яров. Блокадная этика. Представления о морали в Ленинграде в 1941 — 1942 гг. М., «Центрполиграф»; СПб., «Русская тройка — СПб.», 2012, 608 стр., 2500 экз.

Исследование петербургского историка ленинградской блокады «…оставляет по большей части в стороне политические аспекты, действия и высказывания представителей высшей власти, уделяет не очень много внимания знаковым, маркированным фигурам и событиям легендарного статуса (например, Шостакович и Седьмая симфония упоминаются в рецензируемой книге лишь раз — блокадник вспоминает, что слыхом тогда ни о чем подобном не слыхивал, не до того было). Предмет Ярова — „просто” ленинградец, как он выживает в блокаду, переживает ее, осознает — насколько, конечно, существующие материалы позволяют такого „блокадника вообще” теперь воссоздать. С официальными советскими материалами, в том числе и с издававшимися воспоминаниями, Яров работает осторожно, подразумевая, что в процессе издания они неминуемо подвергались идеологической корректировке. Его база — архивные дневники и воспоминания, частная переписка» (от издателя).

*

Вадим Ярмолинец. Кроме пейзажа. Американские рассказы. М., «Время», 2012, 288 стр., 2000 экз.

Вадим Ярмолинец — уроженец Одессы, с 1990 года живет в Нью-Йорке, работает в тамошней русской прессе — обстоятельства, во многом определившие и стилистику, и содержание его книги; более того, в рассказах художественно отрефлексированы и одесское (во всех отношениях) происхождение автора, и его газетная работа. То есть перед нами «репортерская проза». Что отнюдь не выносит эту прозу за границы собственно художественной литературы (в репортерах побывали многие — от Эдгара По до Юрия Трифонова и Сергея Довлатова, а с другой стороны, и сам Ярмолинец уже засветился в качестве серьезного прозаика — его роман «Свинцовый дирижабль „Иерихон 86-89”» вошел в шорт-лист Большой книги 2009 года), определение это только помогает обозначить специфику рассказов Ярмолинца, их достоинства и недостатки. К первым следует отнести энергию повествования (я бы сказал, сюжетную мускулистость его рассказов), выразительность персонажей, органичную вплавленность в художественную ткань неожиданных бытовых подробностей; иными словами, «репортажность», которая в данном случае отнюдь не синоним «беглости» и «поверхностности», а — определение бытовой достоверности, переходящей в достоверность психологическую. Автор пишет о том, что действительно знает, — о стиле и содержании жизни сегодняшнего русско-еврейского Брайтон-Бич, о своей газетной работе, о соседях, друзьях, о персонажах своих газетных очерков. Ну а к недостаткам прозы Ярмолинца я бы как раз отнес его попытки уйти от «репортажности», загулять налево, в сочинение «художественной литературы», где у него и начинают выскакивать разного рода литературные клише. Мест таких в книге немного, и они по-своему (то есть для литературного критика) украшают книгу, давая возможность по контрасту оценить силу и художественную состоятельность основного корпуса ее текстов.

У американских рассказов Ярмолинца есть черта, которая кардинально отличает их от освоенной нами русской эмигрантской литературы: отсутствие в авторском мире силового поля между «там» и «здесь», «на родине» и «в эмиграции» — обязательного для эмигрантской литературы противостояния «советского» и «антисоветского». То, к чему так стремился в своей американской прозе Довлатов, далось Ярмолинцу без видимого труда. Дело тут, разумеется, не в уровне талантов, просто изменилось время, изменилась ситуация, и у Ярмолинца появилась возможность изображать русских в США не как эмигрантов, а просто как людей, то есть писать не эмигрантскую прозу, а просто — русскую прозу на нью-йоркском материале. Материале, во многом пока экзотичном для широкого нашего читателя, но речь в книге все о том же — о вечном: любви, ненависти, борениях с судьбой. И американская «экзотичность» материала в данном случае — что-то вроде неожиданно поставленного фотографом света: тот же объект, та же проблематика, но неожиданная игра теней и света высвобождает в объекте нечто новое. Если продолжить литературные ассоциации, то вслед за Довлатовым я бы назвал Зощенко — как мастера «сгущенного» изображения жизни социума и порождаемых им типов. Навык газетчика, сориентированного на поиск особо выразительного и неожиданного в облике героя или в его истории, ведет Ярмолинца к некоторой гротескности. Хотя, казалось бы, в ситуации Ярмолинца гротескность достигается уже просто достоверностью, в конце концов, типичный советский пенсионер из Одессы в контексте американской жизни не может не выглядеть гротескно. Но автор идет дальше. Он делает эту гротескность предметом специального исследования, более глубокого, нежели выявление «особенностей советско-еврейской ментальности». Его интересует природа человека, а не «эмигранта».

Автор описывает Брайтон-Бич и его обитателей не как этническое гетто в США, герои его — полноценные американцы, а Брайтон-Бич — это органика современной американской жизни. Той жизни, которая собственно и состоит из жизни множества вот таких этнических анклавов. Можно сказать, что перед нами модель и нашего будущего, — всмотритесь повнимательнее в потоки людей самых разных этносов, идущих по центральным улицам сегодняшних европейских столиц. Разговор о том, хорошо это или плохо, смысла уже не имеет — просто жизнь потекла в эту сторону, и никакому Брейвику ее не остановить.

Ярмолинец, повторяю, пишет не об эмигрантах, он пишет о новых американцах, которые одновременно еще и слепок русской, в частности одесской жизни, — то есть у него как у художника появляется дополнительный простор для исследования природы современного человека. И открывшихся перед ним возможностей Ярмолинец как художник не упускает.

Составитель Сергей Костырко

Составитель благодарит книжный магазин «Фаланстер» (Малый Гнездниковский переулок, дом 12/27) за предоставленные для этой колонки книги.

В магазине «Фаланстер» можно приобрести свежие номера журнала «Новый мир».

«АПН», «Взгляд», «Искусство кино», «Итоги», «Книжное обозрение», «Коммерсантъ», «Коммерсантъ Weekend», «Литературная газета», «Новая газета», «Новая реальность», «Новые Известия», «Огонек», «Перемены», «ПостНаука», «Русская Жизнь», «Русский Журнал», «Урал», «Читаем вместе», «Эксперт», «SvobodaNews.ru», «Thankyou.ru»

Ольга Андреева. Белка в колесе. — «Искусство кино», 2012, № 11, ноябрь < http://kinoart.ru >.

«Когда на обложке толстого тома крупными буквами набрана чья-то фамилия, то проблемы как бы и нет — вот книга, вот ее автор. А между тем любая книга написана при участии как минимум трех волевых начал — культуры со всеми ее слоями и прослойками, языка с его давно освоенным стилистическим багажом и, наконец, самого автора».