Чтение онлайн

Словосочетание «зеленые звезды», разумеется, встречается в русской прозе не только у Блока, в частности, мы находим его в книге «Сестры» «Хождения по мукам» (1922) Алексея Толстого, в «Чапаеве» (1923) Дмитрия Фурманова, да и у самого Бунина в раннем рассказе «Танька» 1892 года: «Сани тихо бежали в чащах, опушенных, как белым мехом, инеем. Сквозь них роились, трепетали и потухали огоньки, голубые, зеленые — звезды… » (I, 273).

Однако для позднего Бунина образ «зеленой звезды», несомненно, ассоциировался именно с Блоком, а конкретнее — с тем блоковским инскриптом Валерию Брюсову на книге «Стихи о Прекрасной Даме», который автор «Чистого понедельника» привел и раздраженно откомментировал во все тех же «Воспоминаниях»: «Законодателю русского стиха, Кормщику в темном плаще, Путеводной Зеленой Звезде… » (IX, 27).

Еще одна явная цитата из Блока возникает на второй странице рассказа, когда героиня делится с героем своим обонятельным наблюдением: «Непонятно, почему, — говорила она в раздумье, гладя мой бобровый воротник, — но, кажется, ничего не может быть лучше запаха зимнего воздуха, с которым входишь со двора в комнату...» (VI, 190).

Реплика героини почти прямо отсылает нас к хрестоматийным строкам:

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник… —

из первой главы «Евгения Онегина», причем эта отсылка функциональна, поскольку и в первой главе пушкинского романа, и в «Чистом понедельнике» праздная жизнь центральных персонажей показана через посещение ими театров, услаждение изысканными яствами и возведенное в ранг ритуала одевание и раздевание.

Но пушкинская цитата сплавлена в «Чистом понедельнике» с воспроизведением ситуации из начальных строк известнейшего стихотворения Блока 1908 года:

Она пришла с мороза,

Раскрасневшаяся,

Наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов… 

В бунинском наложении цитаты из «Евгения Онегина» на реминисценцию из Блока было бы соблазнительно усмотреть попытку ненавистника модернизма «подправить» Блока с помощью Пушкина.

Однако к полемике диалог Бунина с Блоком в «Чистом понедельнике» отнюдь не сводится.

Во-первых, при помощи подтекстов из едва ли не самого известного блоковского стихотворения Буниным конструируется тот загадочный образ героини, о котором мы писали выше. Героиня часто предстает перед героем именно что «незнакомкой»: «…она была загадочна, непонятна для меня…» (VI, 189), «Это вы меня не знаете…» (VI, 194), «…вы даже и не подозреваете этого…» (VI, 194) и проч. и проч. Сначала сообщается, что герой «каждый вечер» «возил» героиню «обедать» в «рестораны» (VI, 189). Затем дважды и особо подчеркивается ее пристрастие к «шелкам» (сравним у Блока — «Девичий стан, / Шелками схваченный»). Потом героиня изображается проходящей «меж столиков»: «И она, улыбаясь, поднялась и, ловко, коротко притопывая, сверкая сережками, своей чернотой и обнаженными плечами и руками, пошла с ним среди столиков , провожаемая восхищенными взглядами и рукоплесканиями» (VI, 198). А в эпилоге к рассказу уже сам герой отчасти уподобляется лирическому герою «Незнакомки»: он «долго пропадал по самым грязным кабакам, спивался, всячески опускаясь все больше и больше» (VI, 200).

Во-вторых, в эпилоге к «Чистому понедельнику» бунинская аналогия «героиня — Россия», как мы уже отмечали, подкрепляется отсылкой к соответствующему стихотворению Блока. В его пятой строфе, как все помнят, Россия наряжена в «плат узорный до бровей», а в финале «невозможное» становится «возможным», когда и если «блеснет в дали дорожной / Мгновенный взор из-под платка...». В эпилоге к бунинскому рассказу абсолютно «невозможная» со всех точек зрения встреча героя с героиней и узнавание героя героиней обставляются почти «по-блоковски»: «…одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом , загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня …» (VI, 200).

Но и тут Бунин не только цитирует автора «России», но и «исправляет» его. «Сколько было противных любовных воплей Блока: „О, Русь моя, жена моя”, и олеографического „узорного плата до бровей!”» (IX, 150), — негодовал Бунин в своих «Воспоминаниях». Сам он в «Чистом понедельнике» симптоматически заменил « узорный плат» на « белый плат».

Напомним также, что его героиня (Россия?) решительно отводит матримониальные притязания героя: «Нет, в жены я не гожусь. Не гожусь, не гожусь…» (VI, 192).

[1] Здесь и далее произведения Бунина цитируются по изданию: Б у н и н И. А. Полное собрание сочинений в 13-ти томах. М., «Воскресенье», 2006, с указанием номера тома и страницы в круглых скобках.

[2] Я б л о к о в Е. А. Толстовский подтекст в рассказе Бунина. «Чистый понедельник» и «После бала». Цит. по ресурсу <http://likbez24.ru> .

[3] См.: Д о л г о п о л о в Л. К. Рассказ «Чистый понедельник» в системе творчества Бунина эмигрантского периода. — В кн.: Д о л г о п о л о в Л. К. На рубеже веков. М., «Советский писатель», 1977, стр. 319 — 344. 

Ранчин Андрей Михайлович родился в Москве в 1964 году. Доктор филологических наук, профессор кафедры истории русской литературы филологического факультета МГУ. Автор научных книг «Статьи о древнерусской литературе» (М., 1999), «Вертоград златословный. Древнерусская книжность в интерпретациях, разборах и комментариях» (2007). Живет в Москве. Постоянный автор «Нового мира».

«Слово о полку Игореве» — воистину «трудные повести», как назвал свое творение сам автор во вступлении. Уникальная рукопись в 1812 году сгорела вместе с домом ее владельца графа Мусина-Пушкина на Разгуляе. Пожар захваченной Наполеоном Москвы не только «способствовал ей много к украшенью», как считал беспечный грибоедовский полковник Скалозуб. Рукописи, к сожалению, горят…

К тому времени, правда, текст «Слова…» был издан по рукописи — единственный раз — в 1800 году. Кроме того, сохранилась так называемая Екатерининская копия — рукопись, изготовленная для императрицы Екатерины II скорее всего в 1795 — 1796 годах. Но как издание 1800 года, так и Екатерининская копия, по-видимому, содержат опечатки и описки, а иногда — примеры ошибочного воспроизведения оригинала, вызванные его неверным пониманием.

Но это «мелочи». В сущности, в произведении неясно всё. «Слово…» не похоже ни на один из известных нам жанров древнерусской книжности и устного творчества. Несмотря на многочисленные переклички отдельных образов или выражений и с древнерусской оригинальной и переводной словесностью (от летописей и проповедей до Библии), и с русским фольклором, этот памятник остается одиноким, в старинной книжности он чувствует себя неуютно: мы не знаем его исконного контекста, словесного окружения. Это окружение, этот контекст были живым воздухом, наполнявшим ткань «Игоревой песни». Питательной почвой, в которой был укоренен памятник. Без их знания читающим произведение сиротеет, превращаясь в предмет для толкований, в лучшем случае оказывающихся более-менее убедительными гипотезами. А в худшем — мыслительными химерами.