Чтение онлайн

неназвана жона i мертвий син,

скоцюрблений од болю молодого

ще спередсвiта. I сльозу сльоза

повiльно побивала. Слава богу,

шо анi слова жоден не сказав,

лише зчорнiле серце пiк очима,

надсило спогади за душу тряс,

допоки я обличчям не погас,

старанно стертий тiнями чужими. *

Она и я: нас кто-то разделил

дорогами, веками, городами.

Вернулось паровозными гудками

твоё былое из сырых могил.

Вот брезжит скудный день. Рассвет твой блёклый,

процеженный сквозь прорези в гробах,

береза и забор, крыльцо и мёртвый

сын, болью юной скрюченный впотьмах,

жена ненаречённая. Слезою

так медленно настигнута слеза.

И слава богу, что лихой порою

никто вокруг ни слова не сказал,

я чёрный уголь сердца жёг глазами

и за грудки бессильно память тряс,

пока не спал с лица и не погас,

старательно чужими стёрт тенями.

* *

*

Пам’ятi Алли Горської

Заходить чорне сонце дня

i трудно серце колобродить.

При узголiв’ї привид бродить.

Це сон, ява чи маячня?

Це ти. Це ти. Це справдi ти —

пройшла вельможною ходою

i гнiвно блиснула бровою.

Не вистояли ми. Прости,

Прости. Не вистояли ми,

малi для власного розп’яття.

Але не спосилай прокляття,

хто за державними дверми.

Свари. Але не спосилай

на нас клятьби, що знов Голгота

осквернена. Але i потай

по нас, по грiшних, не ридай.

*

Памяти Аллы Горской

Вот солнца чёрного закат,

и тяжко сердце колобродит.

У изголовья призрак бродит.

Сон или бред? А может, явь?

Да — это ты. Конечно, ты

проходишь поступью вельможной

и обжигаешь взором грозным.

Не выстояли мы. Прости.

Прости. Не выстояли мы,

малы для нашего распятья.

Но ты не посылай проклятье,

кто за державными дверьми.

Брани. Но нас не проклинай,

что вновь Голгофа смертью ранней

осквернена. Но, слышишь, втайне

о нас, о грешных, не рыдай.

* *

*

Лискучі рури власним сяйвом сліпнуть —

іззовні і зсередини. Струмить

високий день. Як спирту штоф, стоїть

осклілий обрій.

Iнші в душах тихнуть

і віддаються щедро, як жінки,

твоїй душі, що в сяєві оскліла.

I довжиться твоє прозоре тіло,

мов ажуровий міст — через віки.

*

Сверкают трубы, блеском слепнут слитным —

снаружи, изнутри. Струится ввысь

высокий день. Как спирта штоф, повис

лёд-горизонт.

Иные в душах тихнут

и отдаются с щедростью подруг

твоей душе, что в луч остекленела.

Прозрачное твое продлится тело

мостом ажурным сквозь столетий круг.

 

 

 

Письмо к жене и сыну, 10 августа 1981 г. [4]

 

Дорогая Валечка,

 

Получил Твоё письмо — № 3 и № 5. Письма № 4 не было (то есть конфисковали, якобы было подозрительное). Получил письмо от Михаси [5] — со стихами Цветаевой (некоторые мне неизвестны, наверное, издание 1979 года дополняет наш томик, изданный в Библиотеке поэта). Получил письмо и от Дмитрия Васильевича [6] — с Поэмой конца, переписанной старательно.

Прежде всего: Димочка, мне понравилось, что ты увлекся этой вещью. Интересно было бы поговорить конкретно — чем именно. Твоя реплика «плохо разбираюсь в поэзии» — приблизительна и неточна. Эту мысль передают иначе — «мало что смыслю в поэзии», ведь «разбираются» [7] , когда ложатся спать (переодеваются или снимают одежду). Но главное, мне кажется, не в том, что в поэзии надо «смыслить». Ее надо слышать, чувствовать сердцем, принимать внимательно — как крайне сложное явление, которое — как ни старайся — обязательно остается до конца не раскрытым. Я не в большом восторге от этой вещи (мне нравится ее стиль, энергия письма — очень упругий и мускулистый текст. Почему? Просто — размер такой: короткие строчки, в рифму. Значит, должно быть очень много смысла [8] ). Смысл (содержание) поэмы — двое отваживаются уйти из жизни. Содержание очень драматичное, поэтому размер такой торопливый (запыхавшийся). Эти двое собираются — и чувствуют, как это тяжело — отважиться. В таком положении — на краю пропасти — все кажется другим, прощальным, все подсказывает, словно бы дает совет, намекает — стоит так поступать или нет. Таково начало: стоял себе столб (может, телеграфный) — никому не вредил. Для Марины явился откровением («судьба»). Он (герой) знает, как уйти из жизни («исправен?»). У нее большие круглые глаза, которыми она вбирает в себя каждую мелочь. И любая мелочь кажется ей важной и значительной («преувеличенно плавен шляпы взлёт» — то есть он слишком спокойно, делано спокойно приподнимал шляпу) [9] . <…> Мне нравится широта чувств у Цветаевой — как горная речка. <…> Лучший цветаевский текст — «это все дары в костер и всегда задаром» [10] (смотри, как сжато сказано, оттого такой «неправильный» синтаксис: «правильно» надо было бы сказать: это все равно, что все дары швырнуть в костер, но толку от этого не будет никакого; в таком длинном тексте каждое слово хиреет, слабеет, обескровливается, потому что — мало смысла на него приходится — вот чем поэзия отличается от прозы: она густая, тяжкая, полнокровная, горбата (от натуги)). <…> Марине все и везде не нравилось: если бы на земле был рай повсеместный, она бы сетовала, почему небо сверху, а не снизу, под землей — такая уж натура. Итак, по Марине, — жить это значит не жить. То есть там, где живут, жить невозможно. <…> Вот такая поэма.