Чтение онлайн

За окнами от белого не видно…

…так обдают, что непонятна жизнь

Без ощущенья Господа над нами,

Без музыки, в которой птичий смысл

Качается прозрачными стихами,

Прозрачными колышется, не в них

Щемящий рай подмигивает адом?

Я сам такой же — невесёлый стих

И что-то там… Короче, буду гадом,

Но буду переводчиком семи

Животных струн, которые всей гаммой —

Над адом? Парадизом? — до, ре, ми:

То — шелестят, то — подыхают гамбой…

 

 

 

 

* *

*

Там всадник фиолетовое сбросил…

(Из стихотворения “Погонщик”)

В когтях уносят солнце топорки…

Дракон сопливых сумерек клубится,

Везенье тянут в лодки рыбаки

Да чаечка над ними серебрится,

Да видится весёлое “давно”:

Смешной гадес, безумье парадиза,

То красное, то белое вино…

В туземный бубен Маленького мыса —

Какой-то мальчик? — Ветер мёртвых лет? —

Постукивает так, что привиденья

Стекаются на сумеречный свет

Да лепится мотив стихотворенья.

Всплеснёт калан задумчивой волной:

Там гребешок, да бокоплав, да ёжик

Собою перелистывают дно,

На берегу то — крабики, то — дождик,

Который сам стихотворенье про —

Погонщика, полдневные пределы,

Самум, перегоняющий тепло,

Да всадник в фиолетовом. Химеры

Барханами, да ослик, да верблюд,

Да тонущий в песочном верблюжонок,

Да что-то бесконечное, как тут

Смотрящее созвездьями спросонок.

 

Слишком много стрелков

Ольге Моисеевой

Засыпая, впадаешь в виденья, как тот пионер…

И покойный собрат говорит: порубежье, граница,

И зима открывает страницы жемчужных химер,

И, взлетая, темнеет в полёте нехитрая птица.

Эта птица — дикуша, почти перебитая здесь:

Слишком много стрелков, вот и вышла доверчивой амба.

Как же местно пуржит, ветер с моря (моряцкая весть?),

Обвивает позёмка, равно африканская мамба.

Этот остров меня прозевал-проморгал-проглядел:

Сахалинская муть и т. д. и т. п., и — подавно…

И какую-то музыку (Доуленд?) вызвать сумел,

И бренчит эта лютня, и плачет-смеётся, как Дафна.

Этот остров меня отпустил, но — приходит, кричит,

То дикушей дурной, то вонзается лампой маячной,

Я и сам эта птаха — крыло ли, сердечко болит?

Я и сам этот мир — колыбельный, сиротский, невзрачный.

ВАСИЛЬ СТУС

(1938 — 1985)

*

“ВО МНЕ УЖЕ РОЖДАЕТСЯ ГОСПОДЬ…”

 

Перевод с украинского и предисловие Дмитрия Бака

Василь Стус — художник категорического императива: тяжести в его стихах гораздо больше, чем нежности, однако тяжесть — отнюдь не повод для уныния и отчаяния, но прямой путь к самому себе, не гнетущее сомнением безысходное раздумье о бренном и временном, но освобождающий прорыв к воздушной легкости и безошибочной твердости нравственного подвига. Неукротимое стремление к творчеству составляет самую сердцевину его образа жизни, бытового уклада, повседневных привычек. Немногие из писавших стихи в прошлом столетии были удостоены подобной слитности биографии и поэтической судьбы (Мандельштам? Лорка? Целан? Бродский?).

Стус родился на Винничине, юность провел на востоке Украины, учился на филологическом факультете Донецкого пединститута. Потом — аспирантура в Киеве, участие в знаменитом публичном выступлении против политических репрессий в Украине — 4 сентября 1965 года, во время премьеры “Теней забытых предков” Сергея Параджанова. Изгнание из аспирантуры, годы борьбы с режимом, наконец, в январе 1972 года — арест, начало страшной тюремной одиссеи (Мордовия, Колыма). В 1980-м, после кратковременного освобождения, свидания с родными и родиной, — новый арест, новый срок и мученическая гибель в уральском лагере, уже при Горбачеве, в пору зыбких перестроечных надежд и иллюзий.

Перенесение праха великого поэта в Киев, перезахоронение на Байковом кладбище стало событием, которое осенью 1989-го объединило в Украине многих и многих. Высокая нота всенародной скорби, выход в свет первых книг — все эти знаки внимания и признания на самом высоком государственном уровне сравнительно быстро сошли на нет, сложный и объемный образ поэта не был подменен абстрактной маской “гражданина”, “героя нашего времени”. И это глубоко симптоматично, благотворно для поэтической судьбы Василя Стуса. Он был и остается недосягаемой вершиной, художественной и моральной загадкой и тайной, сложнейшей и почти нерешаемой задачей не только для тех, кто существует вне космоса гибкого, певучего, утонченного и громогласного украинского языка, но также и для соотечественников Стуса. Исполинский силуэт поэта не стал вровень с эпохой, многомерные поэтические смыслы не растеклись по унылой плоскости стандартных и банальных оценок.