Чтение онлайн

Мир начинается и кончается много где. Он начинается в любом огромном городе, будь то Нью-Йорк, Мехико, Стамбул или Гонконг. В тысячекратно воспетых и обхаянных каменных джунглях легко можно чувствовать себя покинутым, одиноким, брошенным, забытым, но там точно нет ощущения географического тупика, края света. Которое вполне появляется на окраине любого небольшого селения, в каком бы полушарии оно ни находилось. А когда ты сидишь в маленькой забегаловке в населенном пункте под названием Мицпе-Рамон (население — менее пяти тысяч человек, это даже городом не назовешь), перед тобой одна сплошная пустыня, за спиной не только пара сотен километров, но и предательство, унижение, обман и всякое прочее, ты смотришь вперед и не видишь ровно ничего — только вечный песок, солнце, которому до тебя вообще нет никакого дела, и, по большому счету, обрыв. И мысли о том, что где-то совсем недалеко Вифлеем, Иерусалим — колыбель христианства, одного из столпов современного мира, — не спасают. Мир определенно закончился, и сейчас Л. Ничюс осваивался в совершенно новом пространстве. Он сумел обогнать расширяющуюся Вселенную и вот теперь ступил за ее пределы. o:p/

Собственно, он ни о чем и не думал. Он давно все решил и все, что мог, сделал. Он находился в уже привычном состоянии — даже не депрессии, а глубочайшей апатии, когда не лень только одно: дышать. А все необязательное отходит на сто первый план. Он почти ничего не ел, спал без удовольствия, давно ни о чем не мечтал и уж конечно ни с кем не общался, если того не требовало еще трепыхающееся желание не сдохнуть. Поначалу Л. Ничюс пытался проанализировать свое состояние и поведение: что же он в очередной раз натворил? Но потом перестал. Одно цеплялось за другое, третье за пятое, и в результате он мыслями оказывался аж в своем детстве, а что там делать? o:p/

С ранних лет он неколебимо знал, что с ним что-то не в порядке. Безусловно, вина лежала на имени и фамилии. Он, москвич по месту рождения, появился на свет в чисто литовской семье, где национальность и в целом происхождение культивировались с огромным рвением, и было бы наивно полагать, что его родители — Арвидас и Юргита — назовут сына Володей или Сашей. В детсад, однако, малыш попал не простой, а литфондовский, на «Аэропорте» (постарался дальний родственник, переводчик), к тому же на пятидневку. Помимо русских, там встречались и татарские, и азербайджанские, и еврейские фамилии, и даже одна итальянская, но все они звучали для московского уха, тем более — детского, привычнее, чем пять букв, выстроенных в такой занятной последовательности: НИЧЮС. С именем дело обстояло ничуть не проще, и это касалось в том числе взрослых — столь экстравагантное имя с грехом пополам запомнили, но было решительно невозможно обходиться без уменьшительно-ласкательной формы, которой формально просто не существовало, а выдумывать родители не позволяли (в школе, впрочем, ситуация изменилась). К малолетнему литовцу все обращались исключительно «послушай», «а ну-ка», «дружочек» (воспитатели) и «эй», «але», «ты че» (воспитанники). И хотя в остальном, конечно, никто не выказывал в адрес необычного ребенка никакой враждебности или агрессии, — все-таки публика собралась не абы какая, — но первичная самоидентификация, столь необходимая на рассвете сознания, была героем нашей повести утеряна, а точнее — так и не приобретена. Пять дней в неделю он ощущал себя «дружочком» и лишь два — тем, кем положено. Он многое забывал и дома далеко не с первого раза реагировал на свое имя, которое его родители произносили с огромным уважением и чуть ли не благоговением. А еще литовский язык... Разумеется, никто и помыслить не мог, чтобы дома говорить на русском. Но к счастью, главный талант Л. Ничюса проявился очень рано: с языка на язык он переходил с легкостью, уже года в три различая, где надо изъясняться так, а где — не так. Двуязычие если и влияло на его умственные способности, то только положительно. Но ум — это одно, а душа, тем более маленького ребенка, столь хрупкая, — совсем иное. За пять дней в садике Л. Ничюс успевал отвыкнуть и от своего имени, и от литовского языка, и от манеры общения родителей, но, конечно, ужасно соскучиться он тоже вполне успевал, поэтому когда за ним в пятницу приходил кто-то из родителей (а чаще всего оба), он кидался навстречу с радостным воплем, автоматически меняя язык: «Мама, папа, наконец-то, я вас так ждал, einam greiciau namo!» <![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> . Малыш головой понимал факты (детский сад — один мир, дом — другой), но сердце отказывалось разбираться во всем этом. Он принимал такое разделение, но видел, как странно и чуть неприязненно на него в триумфальные моменты встречи с родителями смотрели все остальные, и немного недоумевал, почему они с мамой и папой не могут вести себя так же — просто говорить на одном языке везде? В прочих местах все выглядело тоже довольно странно. Нередко случалось, что он заходил вместе с мамой в магазин и она общалась с продавцами на русском, а с ним — как обычно: «Будьте добры двести граммов таких-то конфет... Mazyli, nori situ kitu? <![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]> Да, именно этих, пожалуйста». Л. Ничюс почему-то смущался и всегда старался отвечать кивком или невнятным бубнежом. o:p/

Оба его родителя появились на свет в небольших деревнях в разных концах Литовской тогда ССР. Отец, Арвидас Ничюс, в крохотном Свенцеле, что на Куршском заливе, а мама, Юргита Томкуте, в Панделисе — почти на границе с Латвией. Они встретились в Вильнюсском университете, на математическом факультете, где их очень сблизило происхождение — обоим нечасто доводилось бывать в больших городах, хотя, конечно, в середине семидесятых невозможно было дожить до студенческого возраста и ни разу не побывать в Паневежисе, Каунасе или Вильнюсе. Поначалу они очень стеснялись широких улиц и больших, по их меркам, скоплений народа, да и по-литовски они говорили лучше, чем по-русски (деревенские традиции сложно выкорчевать), вот и держались рядом. А потом, очень быстро, освоились как с проживанием в столице союзной республики, так и с новыми отношениями. Они окончили университет, сыграли свадьбу и готовились мирно жить всю жизнь в Литве, как вдруг, еще до защиты, Арвидаса пригласили работать в Москву, в загадочный НИИ, о котором он на тот момент вообще ничего не знал. Ничюс, конечно, хотел бы оказаться в Москве, но слегка боялся — там-то вообще все незнакомое. Чесали затылки долго — созвали целый совет. Из деревень приехали родители, стали обсуждать. Арвидас видел, что жена сделает так, как скажет он, а его никто не мог склонить ни в одну сторону. Одни старики уговаривали ехать, другие — остаться. В результате свое веское слово сказала уязвленная гордость. Настал срок явиться в партком университета, чтобы доложить о своем решении. Арвидас честно рассказал, что и хочет, и боится. На него глянули с презрением: «Думаешь, ты у нас один кандидат? За тобой целая очередь». Для убедительности перед его носом потрясли каким-то списком. Арвидас сильно смутился и немедленно дал свое согласие. Вскоре по приезду в Москву Юргита забеременела. Там же родился их единственный сын, герой нашей повести. o:p/

Родись он и проведи всю жизнь в Свенцеле, Панделисе или даже Вильнюсе, возможно, он бы чувствовал себя значительно счастливее, чем прожив четверть века в одной из крупнейших столиц Европы, а затем перебравшись в другой мегаполис, не менее сумасшедший и совсем не похожий на тихие литовские маленькие города, где все было бы иначе. o:p/

o:p /o:p

...Передвигаться по Израилю автостопом, или, по-местному «трэмпом», он никогда не любил. Дороги отличные, машин много почти везде, но останавливаются не очень охотно, если ты не в армейской форме. Во времена студенческой юности он таким способом изрядно поездил — в Петербург, в Волгоград, даже в Уфу один раз. Но в России если уж едешь автостопом, то точно никуда не торопишься, расстояния не те. А весь Израиль — половина дороги от Москвы до Уфы. Вот и получается, что в целях экономии надо рвануть трэмпом из Хайфы в Тель-Авив, времени практически в обрез, а на трассе застреваешь — тебя не подбирают двадцать минут, сорок, а когда подбирают, уже все равно, потому что туда, куда торопился, безнадежно опоздал. Конечно, можно поехать автобусом или поездом, но тогда придется себе отказать в чем-нибудь ином. Л. Ничюс пару раз попробовал израильский трэмп да и бросил — не понравилось пролетать мимо намеченных мероприятий. Говорят — в Москве бешенный ритм, люди всегда куда-то торопятся. Ерунда! По-настоящему динамично люди живут тут. Квартира в одном городе, главная работа в другом, халтурка в третьем, в гости вечером зовут в четвертый и так далее. Какой уж тут трэмп... o:p/

Сейчас же он сознательно пошел на это. Рано утром выскочил из дома, встретился с Гурвичем, забрал у него бумаги, на автобусе добрался до Аялона, спустился, нарушив все правила, по автомобильному съезду вниз и принялся голосовать. Разумеется, по доброй традиции первая машина остановилась сразу же и, как и должно быть, предложила подбросить километров на двадцать всего, до поворота на Ришон ле-Цион. Обычно Л. Ничюс от таких подвозов отказывался — незачем, если уж и ехать, то на солидное расстояние. Но сейчас он с удовольствием и сразу же высказанной благодарностью принял предложение. Надо использовать все возможности, чтобы смотаться отсюда побыстрее. До Ришона так до Ришона, сегодня это всяко лучше, чем стоять на месте. Кстати, в израильском трэмпе есть один безусловный плюс относительно российского автостопа: о деньгах речи не заходит в принципе. В России же как — останавливаешь машину, узнаешь, по пути ли вам с водителем, и если да, чаще всего начинается: «Сколько платишь?» — «Нисколько». — «Как так?» И поясняешь пять минут. А тут все проще: если остановили, то точно повезут бесплатно. В первый раз он проехался автостопом году примерно в 1993-м, еще будучи школьником. На спор. Как-то он упоенно наврал одноклассникам, что уже опытный стопщик. Те не поверили. В доказательство своей правоты он вызвался доехать до любого города не очень далеко от Москвы, привезти оттуда что-нибудь продаваемое только там и вернуться обратно. Сошлись на Сергиевом Посаде. Но чтобы ответчик не сжульничал, два одноклассника решили его «проводить» — доехать с ним на автобусе до трассы и убедиться, что Л. Ничюс сел в машину. А уж обратный путь — на его, стопщика-спорщика, совести. Но на всякий случай у него отобрали почти все деньги, которые сумели найти (хотели взять все, но испытуемый возмутился: а покупку на какие шиши делать? Потом все шиши вернули). Судьба Л. Ничюса хранила. Первая же легковушка отвезла его прямо до Посада, где он успешно купил какую-то местную газету и на электричке, зайцем, вернулся обратно. Эта поездка немного прибавила ему авторитета в глазах сверстников, но не в своих собственных. o:p/

Поступление в школу не изменило ощущение внутреннего изъяна, только теперь герой нашей повести стал чуть больше понимать, в чем дело. Он был, по собственным внутренним убеждениям, человеком совершенно неуместным. Не никчемным, а именно неуместным. В школе продолжились те же сложности, что и в саду, — с именем, с языком. Но добавились новые. Он постоянно выказывал не те знания и не те предпочтения, что от него ожидались. В его способностях никто не сомневался — по всем предметам он всегда успевал не хуже большинства и общался с окружающими людьми нормально. Но... Л. Ничюс умел сказануть что-нибудь этакое, от чего все либо смеялись, либо приходили в ужас и недоумение. Лет в восемь он на перемене подошел к своей классной руководительнице, которая стояла в коридоре, беседуя с учительницей пения, и спросил: «Марина Михайловна, а у нас столица СССР — Москва?». Та кивнула. Ученик продолжил: «А Вильнюс не может быть столицей СССР?». До событий января 1991 года еще предстояло дожить, но все равно учительница, в общем-то добрейшей души женщина, очень занервничала и отчитала ничего не понимающего Л. Ничюса. В другой раз на уроке рисования детям поручили изобразить государственный флаг — красное поле с серпом и молотом. Л. Ничюс справился с заданием раньше остальных учеников и, о чем-то задумавшись, автоматически начал выводить в левом верхнем углу буквы: «Lietuvos TSR» <![if !supportFootnotes]>[3]<![endif]> — именно такой вариант флага он заметил дома в одной из старых книг. Увидев это, учительница сильно удивилась и принялась расспрашивать, что это означает. Выслушав пояснения Л. Ничюса, она решила родителям не звонить, классной не сообщать, то есть делу хода не давать. В конце концов, крамолы в этом не было никакой. Но не было и нормы — в классе учились и армянский мальчик, и грузинская девочка, и кто-то с украинскими корнями, но таким образом отличался всегда только Л. Ничюс. Еще он неоднократно вслух говорил, что его любимый поэт — Донелайтис, а произведение — «Времена года» (нет сомнений, что ни один ребенок не может всерьез ценить столь сложного поэта, но в семье Л. Ничюса царил культ Донелайтиса, и школьник не мог остаться в стороне). А когда мальчики в классе чуть подросли и начали всерьез обсуждать футбол, он имел глупость во всеуслышанье заявить, что болеет не за «Динамо», ЦСКА или другую московскую команду, как делали все, а за вильнюсский «Жальгирис», и что лучший игрок страны не Добровольский и не Татарчук, а вовсе даже и Нарбековас. Утверждение было настолько смешным, что его никто не стал комментировать или оспаривать, — все лишь переглянулись и покрутили указательными пальцами у висков (а один из одноклассников, нагловатый Макс Смирнов, даже громко присвистнул). Л. Ничюс, как всегда непонятый, загрустил и отошел в сторону. o:p/

Январь и август 1991 года он запомнил. В январе родители постоянно звонили родственникам и друзьям, проклиная центральное телевидение, недостаточно и необъективно, на их взгляд, освещавшее трагические события. Все знакомые, к счастью, вышли из передряги живыми-здоровыми, хотя некоторые попали в эпицентр столкновений, кто-то у парламента, кто-то у телецентра. Из разговоров взрослых Л. Ничюсу запомнились не очень понятные слова «Комитет национального спасения», «группа ёАльфа”», фамилии Ермолавичюс и Ландсбергис. Что это и кто это, он узнал несколько лет спустя. А еще он спросил родителей, за что они ругают Горбачева (кто он такой, герой нашей повести знал). Мама ответила: «Он трус и лжец, потому что хочет снять с себя ответственность за кровь». Л. Ничюс состроил понимающую мину. o:p/

Девятнадцатого августа литовская семья поехала с давними друзьями, супружеской парой Ревзиных, на их дачу в Переделкине. Утренние новости никто не смотрел и не слушал. Оказавшись на шоссе, все вытаращили глаза — навстречу, в город, шли танки. В воздухе уже года три как веяло неприятностями, но чтобы вот так, в открытую?! Даже Л. Ничюс, в силу возраста еще ничего не смысливший в политике, интуитивно почувствовал, что в этом внушительном действии — движении танков — нет ничего хорошего. Они посидели на даче пару часов (хотя на самом деле не посидели, а постояли и походили — от нервного напряжения никто сидеть не мог, мужчины постоянно курили на крыльце, женщины взволнованно кружили вокруг домика, а наш школьник вызвался перетаскать кем-то привезенные дрова от ворот к дому), от соседей узнали, что случилось, да и поехали обратно в Москву. Следующие три дня Ничюсы (на литовском их фамилия во множественном числе звучала как «Ничей», с ударением на «и» — какая ирония судьбы, неоднократно думал двадцать лет спустя герой нашей повести), как и все прочие, не отлипали от телевизоров, зорко наблюдая за сыном, который стремился выбежать на улицу. Жили они на Ходынке, в опасном соседстве с Белым домом. Исход путча Арвидас и Юргита восприняли однозначно — безоговорочная победа, поскольку независимость Литвы, объявленную полутора годами ранее, вскоре должна будет признать и Россия, а за ней и другие страны (как и случилось буквально несколько дней спустя). Первого же сентября Л. Ничюс подробно рассказал одноклассникам, почему это хорошо для Литвы. Кто-то, правда, наябедничал классной руководительнице, и она провела с героем нашей повести «беседу», но он привык к таким мерам и почти не обращал на них внимания. Да и сама учительница понимала, что конъюнктура изменилась, и отчитывала юного литовца вяло и формально. o:p/

Но не только пролитовскими эскападами он регулярно подтверждал свою неуместность. Лет в одиннадцать он увлекся самой некрасивой девочкой класса, Наташей Сборщиковой, с которой никто из мальчиков никогда не дружил. Увлекся искренне и совершенно не наперекор каким-либо житейским обстоятельствам — просто она ему понравилась. Она инертно принимала его ухаживания и даже согласилась сесть с ним за одну парту, для чего им обоим пришлось покинуть своих прежних соседей, благо детей в классе училось не очень много и столов хватало. Случившееся обернулось едва ли не скандалом: мальчик и девочка добровольно решают сесть вместе! Что им довелось пережить — не описать. Зубоскалили все, включая некоторых учителей, и самое подлое, что все это делали как бы шутя, не зло. Но постоянно. Л. Ничюс был несгибаем и призывал к этому же Наташу. Сама она мнений не высказывала. Впрочем, их дружба ничем не кончилась. Она послушно сидела рядом с ним, не возражала, когда он провожал ее до дома, улыбалась, когда он ей на уроках писал записки «ты красивая». Но влюбленный Л. Ничюс и сам понимал, что именно он — движущая сила их романа. Разумеется, они не целовались и даже за руки ни разу не держались. Самое страстное (и одновременно странное), что случилось меж ними, — один-единственный раз произошедший исступленный контакт ногами, когда они случайно соприкоснулись коленями под партой и затем еще минуту отчаянно терлись друг о друга, как будто играя ими, коленями, в царя горы, но при этом, оказываясь царем, уступали свою позицию сопернику. o:p/

А потом настал тот ужасный день, когда в течение суток одно за другим случились четыре неприятных события. Все началось с утра. За завтраком Л. Ничюс сказал маме (разумеется, по-литовски), которая все знала об отношениях сына с девочкой: «А если я женюсь на Наташе, она будет первая женщина в нашей семье с русским именем». Юргита, не отрываясь от своих дел, пренебрежительно и безэмоционально заметила: «Ты не женишься на Наташе». Л. Ничюс смолчал (он вообще не перечил родителям), поник головой и духом. Как назло именно на это утро он возлагал особые надежды. В его кармане лежала открытка с какими-то голубыми цветами, на которой он старательно вычертил красивыми буквами: «As tave myliu» <![if !supportFootnotes]>[4]<![endif]> . Предполагалось, что Наташа спросит, на каком это написано, Л. Ничюс переведет, разукрасит свое признание другими выражениями и тут же прочитает краткую лекцию о красоте литовского языка. Но вышло иначе. Он поднес Наташе открытку, она прочитала непонятные слова, засмеялась, спросила: «Что за ерунду ты мне даешь?» — и сунула ему обратно в руки злосчастную картонку. Л. Ничюс почти отчаялся и решился на безумный поступок. Проводив, как обычно, Наташу до подъезда (в ее квартире ему так никогда побывать и не довелось), он вместо обычного прощания сдавленным голосом произнес: «Я люблю тебя». Она, безучастно глядя в мутную лужу, ответила: «Ну, пока». А на следующее утро выяснилось, что родители перевели ее в соседний класс. Как он потом узнал, не было никакого принуждения со стороны взрослых, Наташа сама попросила об этом. Его день рождения, наставший еще через двадцать четыре часа, запомнился подступающими слезами и неспособностью улыбаться против воли. o:p/