Чтение онлайн

В тот день он впервые почувствовал, пусть и эфемерно, что такое ответственность за женщину. Образы больной Юли (к которой он всегда питал только дружеские чувства) и ее нагой мамы (которой он почему-то всегда инстинктивно сторонился) в результате слились в один — волнующий, трогательный и близкий. Потом были другие эпизоды, более конкретные и чувственные, но такого же дрожания воздуха, такого же остолбенения, как в доме в Большом Тишинском, больше ни разу нигде не наблюдалось. И вот накануне своей всамделишней свадьбы, в гостиничном номере, в полной темноте, Л. Ничюс вспомнил все это, и ему почудилось, что Эстер, невзирая на свой возраст и не самое хрупкое телосложение, просто маленький ребенок в корзине, которая плывет по реке (через пару дней он вспомнил, из какой книги ему явилось это сравнение, и позабавился — Чехия снаружи, Чехия внутри), и ему нужно ее выловить и спасти. Он лег и постарался скорее уснуть, пока плоть не затребовала нового цикла. o:p/

Регистрацию назначили на полдень. Все прошло довольно буднично, хотя и мило. Веред утирала слезы (интересно, плакала ли она, когда Эсти выходила за Арье?), Идит стояла с невозмутимым лицом, жених от волнения постоянно заикался. Невеста, свидетель Алексей и бургомистр (никто не знал, как по-настоящему звучит должность представителя муниципалитета, но Л. Ничюс мысленно называл его только так) улыбались. Фотограф Магда суетилась и лезла всем под ноги. Процесс шел на чешском языке, который герой нашей повести, к своему удивлению, неплохо понимал. Алексей переводил на английский. Сразу после объявления Эсти и Л. Ничюса мужем и женой заиграла предварительно заказанная джодассеновская «Если б не было тебя». Все друг друга поздравляли — особенно комично, хотя вовсе не противно, выглядели радостные рукопожатия свидетеля и бургомистра. Свадебный обед на четверых в ресторане, прогулки по городу — Старый город, Градчаны, постоянная болтовня ни о чем... Второй день, как всегда бывает в путешествиях, промелькнул гораздо быстрее первого. И вот уже снова вечер, ночь — первая брачная и всего лишь пятая совместная, а затем новое утро, и все — пора разъезжаться. Л. Ничюс, весь в печали и тоске, учтиво попрощался с Веред и Идит. «Мы скоро будем вместе», — шепнул он Эсти. «Я сделаю все, чтобы ты приехал поскорее», — ответила она. o:p/

o:p/

В Эйлат въехали часов в семь вечера. С иорданской стороны границу намеревалась пересечь огромная туча, однако дождем она не грозила. Попрощавшись с водителем, Л. Ничюс задумался, куда ему идти сейчас. До утра лучше особо не высовываться, так что надо где-то приткнуться. Но в кармане — шиш, ночь в отеле исключалась. Он подошел к аэропорту. Смех один, конечно, а не аэропорт — летное поле отделяет от обычной улицы забор из рабицы, а само здание размерами меньше супермаркета. У первого попавшегося полицейского испросил разрешения посидеть тут несколько часов. «Если надо, проверь меня. Дело в том, что мои друзья уехали и должны около полуночи вернуться, а ключ от отеля у них», — в очередной раз соврал он. Полицейский внимательно просмотрел все документы. «А почему бы тебе не посидеть в кафе?» — «Денег мало», — с легким сердцем ответил наш бродяга. «А на пляже?» — «Уже прохладно». Полицейский с важным видом кивнул: «Возможно, аэропорт закроется часов в одиннадцать, я не помню, когда сегодня последний рейс. Если не закроется раньше, можешь оставаться тут до полуночи», — сказал он и сразу же куда-то исчез. o:p/

Л. Ничюс сел и закрыл глаза. С собой была книга, но читать не хотелось и не моглось. В голове пульсировало одно слово: название местности, цель, пункт назначения. Не сказать, что он всей душой стремился именно туда, но раз уж решил, значит, надо. Он не спал, но глаз не открывал. o:p/

Почти все рейсы летели в Тель-Авив, откуда он только что прибыл. Однажды объявили регистрацию на Москву, аэропорт Домодедово. Как странно: его путь в родной город длится уже три года, и непонятно, сколько препятствий придется преодолеть еще. А тут люди — мужчины с серьезными лицами и женщины в модных джинсах — со своими смешными чемоданами, совершенно не заслуживая этого счастья, р-р-раз — и через пять часов уже будут в Москве. Л. Ничюс на секунду затосковал по Белокаменной, но сразу же прогнал это чувство. o:p/

Потом провалился в темноту и продремал часа два. Опомнился, глянул на часы — 23 : 06. Не дожидаясь, пока его официально выпрут, вышел на улицу. Действительно похолодало, но ничего не поделаешь. Впрочем, так даже лучше. Погуляет, а чуть свет — двинется дальше. Еще одна ночь без сна и действий, но не без смысла. А смысл в рассвете, только бы он действительно случился, не подвел. o:p/

Л. Ничюс бродил туда-сюда, от отеля к отелю, от пляжа к пляжу, ни о чем не думая и не стараясь каким-либо образом приблизить наступление утра. Потом еще немного поспал — зашел в круглосуточное кафе, выпил чаю и, против воли, отключился, прислонив голову к стене. Через час его разбудила миловидная официантка. «Тебе некуда идти?» — спросила она свистящим шепотом. Он, спросонья не разобравшись, что к чему, утвердительно кивнул. «Я заканчиваю через полчаса, поедешь со мной», — подмигнула официантка и отошла. Он ошалело посмотрел ей вслед — полные ягодицы, прямые длинные волосы, уверенная походка. Все, как ему нравится. Ближайшее будущее, оказавшись под угрозой, затрепетало, завибрировало и немного исчезло. Л. Ничюс малость струхнул. Торопливо выгреб из карманов две монеты по пять шекелей, тихонько (чтобы не звякнули) положил их на стол и выбежал из кафе, улучив момент, когда официантка стояла к нему спиной. Трепет и вибрация будущего прекратились. o:p/

Затем пошел на берег. Сел на кем-то забытый лежак. Все вокруг отливало черно-синим цветом, как обычно и бывает на море перед рассветом. Вода спокойно блестела, даже не думая издать какой-либо звук. Л. Ничюс снял с плеч небольшой рюкзак и лег — спина за сутки изрядно устала, хотелось немного вытянуться. От мерной неподвижности окружающей обстановки снова задремал, но совсем ненадолго, а когда опомнился, на небе уже появились просветления. Он встал, с утробным рыком сделал несколько наклонов и посмотрел на часы. Пора. o:p/

...Пора. Он оделся, перетащил чемодан к двери и зашел на кухню. Отец еще не пришел с работы. За столом сидела одна мама. С того самого вечера, когда он неудачно рассказал о грядущей свадьбе, она с Л. Ничюсом не разговаривала. Если Арвидас изредка заходил в комнату сына, спрашивал что-то малозначимое, то Юргита полностью игнорировала его. o:p/

«Мама, я уезжаю», — сказал он ей в спину, сильно надеясь, что она хотя бы обернется. Но нет. «Счастливого пути, привет жене», — отчеканила она. Идеальная осанка, никакой жалости. Он подошел и сел рядом. Она посмотрела ему в глаза. «Мама, я тебя очень люблю». Она промолчала. Он промямлил: «Как жаль, что все так...» — «Ответь, ты сыт? Здоров?» — «Да». — «Тогда не требуй от меня сочувствия к твоим возмутительным поступкам». — «Но ведь мы одна семья...» — «Я тебя не выгоняю. Это твой дом. В любую секунду ты можешь вернуться и здесь жить». — «Но ведь это не единственное...» — «Если вдруг срочно понадобятся деньги — позвони отцу, поможем». — «Да при чем тут деньги?» — «Я, вероятно, плохая мать. Но если ты сыт и здоров, я считаю, что имею полное право не соглашаться с тобой. Все, что ты делаешь, я считаю абсолютно неправильным». o:p/

Через пять минут Л. Ничюс уже катил чемодан к метро. Ничего принципиально нового мать не сказала, но слаще от этого не становилось. Что правда, то правда: она никогда не отказывала ему ни в чем насущном. Даже когда Л. Ничюсу перевалило за двадцать пять, она не говорила, мол, а приготовь-ка сегодня еду сам. Другое дело, что он и без принуждения помогал ей и отцу всегда, когда мог. Но холод и безапелляционность ее суждений постоянно угнетали. Характером он вышел в отца, довольно деликатного и спокойного человека. Если бы они жили только вдвоем, без матери, вероятнее всего, столь напряженных ситуаций удавалось бы избегать. Но всегда получается так, что резкость берет верх над мягкостью. Спокойный человек не может диктовать свою волю неспокойному, потому что спокойный не начинает конфронтацию, предпочитая уступить. Л. Ничюс так и не узнал, что отец сочувствовал ему сильнее, чем выказывал. Вскоре после рождения сына Арвидас сильно возжелал коллегу, разведенную бухгалтершу старше себя лет на пятнадцать. Разумеется, он ни словом не выдал своих вожделений, и в итоге ему удалось избавиться от сжигающего наваждения. Но, полагал Арвидас, будь он холостым, любовное соитие непременно случилось бы. Мог ли он после этого осуждать сына? Но и противиться жене, которой, кстати, за всю жизнь так ни разу и не изменил, тоже не мог. Ее предельная прямота, неоспоримая обоснованность и четкая однозначность в мнениях и суждениях не оставляли ему путей к отступлению. Юргита редко на чем-то настаивала, но если уж настаивала, то все — требовалось либо соглашаться, либо готовиться к длительному противостоянию, в котором Арвидасу до скончания дней была уготована роль проигравшего. o:p/

В вопросе, ставшем роковым для их семьи, Арвидас придерживался скорее пророссийской позиции. Он очень обрадовался, чем разъярил свою жену, когда комиссия по оценке последствий «преступлений» прекратила работу. Как же Арвидас горевал, а Юргита — злорадствовала, когда пять лет спустя этот пресловутый орган возобновил свою деятельность! И насколько символичным, по мнению бедолаги Арвидаса, выглядело то, что деятельность проклятой комиссии приостановили при президенте Адамкусе — мужчине, а возобновили при Грибаускайте — женщине. Он, будучи наполовину человеком науки, а наполовину — промышленности, понимал, сколько советская власть дала Литве. Но и многочисленные перегибы он не собирался отрицать... Юргита же утверждала, что, будь Литва полностью независимой с сороковых годов, сейчас страна по уровню развития находилась бы едва ли не выше Швейцарии. Точку зрения сына Юргита сумела интерпретировать так, что он и муж оказались по одну сторону баррикад, а она — по другую. Прекрасно зная характер Арвидаса, она понимала, что при такой постановке вопроса он не будет поощрять странноватый нейтралитет сына, стараясь в первую очередь сохранить хорошие отношения с женой. Юргита в самом деле не ведала жалости в таких ситуациях. o:p/

o:p /o:p

Месяцев девять-десять назад Л. Ничюс улетал в Вильнюс. Вообще он любил туда ездить на поезде, но в этот раз пришлось добираться самолетом. Одна из двоюродных сестер, длинноногая высоченная Регина, решила выйти замуж, и все бы хорошо, но московскую колонию Ничюсов по общему разгильдяйству предупредили о событии, на котором требовалось присутствовать, менее чем за неделю. На нужный день железнодорожных билетов, включая транзитный калининградский поезд, почти не было — оставались только СВ, вдвое дороже самолета. Пройдя регистрацию в Домодедове, Л. Ничюс решил перед посадкой выпить чаю. Но выбранная кофейня оказалась очень маленькой — за всеми столиками уже сидели. Он вынужденно осмотрелся: к кому бы подсесть? Четыре варианта: двое мужчин (каждый сидел по отдельности), семья из трех человек и тощая девушка в ярко-красном свитере. Выбора не осталось. Держа в руках чашку, он направился именно к ней. Улыбнулся, негласно испрашивая разрешение присесть. Она, также молча, улыбнулась и кивнула. Л. Ничюс сел, увидел в ее руках книгу на немецком языке и мгновенно обрадовался возможности попрактиковать свой немецкий. «Fahren Sie nach Deutschland?» — спросил он. «Ja, nach Dusseldorf», — ответил приятный голос, или, по крайней мере, так он прозвучал для Л. Ничюса. «Und sind Sie aus Dusseldorf?» — продолжил он, очень довольный собой. «Nein, ich bin eine Russin» <![if !supportFootnotes]>[9]<![endif]> , — сказала она, положив конец их диалогу на немецком. «А я-то подумал, вы оттуда», — снова улыбнулся Л. Ничюс. «Извините, разочаровала вас». — Она говорила очень доброжелательно, хотя и с серьезным видом. «Я просто люблю разговаривать на немецком», — пояснил он, мысленно добавив, что и на всех других языках тоже. «Вы летите в Германию?» — «Нет, в Вильнюс». — «Значит, у нас рейсы с разницей в двадцать пять минут!» — «А вы откуда знаете?» — «Да я все табло выучила от скуки. Сижу тут уже часа три». — «Сочувствую, я бы свихнулся». — «Вот и я на грани... А вы по работе летите? Извините, если влезаю не в свое дело». — «Все нормально. Нет, не по работе. У двоюродной сестры свадьба, родители не могут поехать, вот меня и откомандировали... Хотя я и не против». — «Ну, хорошо вам повеселиться». — «Да, надеюсь. А вы в Дюссель зачем едете, если можно узнать?» o:p/

Собеседница остренько посмотрела на него. «Я не буду говорить. Мне кажется, что вы добрый человек. Не хочу вас расстраивать». Л. Ничюс, конечно же, ничего не понял и оставил последнюю реплику без комментария. Пожал плечами и отхлебнул полуостывший чай. «Можно, я вам задам очень грубый, но приличный вопрос?» — продолжила она. Он кивнул. «Вы не ничтожество?» — «Э-э...» — «Представьте, что вы в безвыходной ситуации. Что вы сделаете?» — «Зависит от ситуации...» — «Ну представьте, что вы прыгнули с парашютом, а он у вас раскрылся, но как-то наполовину. Что вы сделаете, пока не грохнетесь?» — «Посмотрю, нет ли возможности упасть в воду», — брякнул Л. Ничюс. — «И если есть, то?..» — «Буду дергать стропы, чтобы дотянуть до воды». Внезапно девушка крепко сжала его левую ладонь двумя своими. «Не знаю почему, но я так рада, что вы не ничтожество. Простите меня, если я вас обидела. Но иначе не скажешь. Вокруг столько ничтожеств... Везде! Я сегодня такого дурака видела... А мне очень надо знать, что есть еще и другие, ну, как вы...» Герой нашей повести растерялся вконец. Хотел что-то сказать, но ничего умного не придумалось. Еще через минуту объявили посадку на Вильнюс. «А оставьте ваш телефон? Оба вернемся — созвонимся?» — предложил он. Она покачала головой. «Я не из Москвы». — «Понятно...» — протянул наш недотепа, не сообразив уточнить, откуда же она, и что номер телефона можно взять в любом случае. «Пожалуйста, не будьте им. Дергайте стропы, покуда они не порвались. До свидания...» — «До свидания... Будьте здоровы!» Пожал ее руку, крепкую, но влажную. Она грустно улыбнулась. Он, не оглядываясь, побрел к своему выходу. Лишь сидя в кресле понял, что не спросил хотя бы, как ее зовут... И весь полет собирал расползшиеся мысли. Он, кажется, понял, что имела в виду странная девушка, но теперь пытался оценить свою жизнь, всегда ли он поступал так, как задекларировал. До самого выхода из здания с теремочной крышей, на котором красовались большущие буквы «Oro uostas airport» <![if !supportFootnotes]>[10]<![endif]> , он думал о своей странной собеседнице. Потом его встретили родственники на машине, и он напрочь забыл об этой встрече. В следующий раз, вылетая из Домодедово, Л. Ничюс о ней и не подумал. А сейчас, наоборот, — вспомнил почти все. И снова, как в самолете до Вильнюса, забарахтался в размышлениях. В этот раз, впрочем, он больше думал о самой девушке, чем о ее словах. Она ему внешне совсем не понравилась — слишком худая, истерзанная какая-то, как показалось, совсем обессилевшая. Наверное, ее замучила дорога до Москвы (откуда?) и долгое ожидание самолета. Но похудеть-то так она не могла за сутки... Впрочем, это несущественно. Он очень сожалел, что им вряд ли суждено снова свидеться. Никогда ранее Л. Ничюс не сокрушался, что у него нет сестры или брата (мысли об этом, несомненно, изредка посещают каждого, кто рос единственным ребенком в семье). Пример литовских кузин и кузенов, вечно раздраженных и любивших друг друга из года в год все меньше, маячил перед глазами всю жизнь. Неудивительно, что, находясь так далеко и обособленно от московской родни, они месяцами не вспоминали героя нашей повести, поэтому он и не считал их настоящими братьями и сестрами. Сейчас же он предположил, что давняя исхудалая незнакомая знакомка стала бы ему идеальной сестрой. Фактически потеряв родителей, Л. Ничюс затосковал по необретенному родному человеку. Уж она-то точно не гнобила бы его... o:p/