Чтение онлайн

o:p /o:p

...Вторую машину пришлось ждать около часа, но зато в ней он проехал километров сто, аж до Беер-Шевы. Если первый водитель ограничился только приветствием и прощанием (за десять минут езды даже при желании особо не поговоришь), то этот, немолодой хасид, просто заболтал все уши. Он ехал из Акко, и дорога ему безумно надоела. Хасид крайне редко одолевал такие расстояния, о чем в мельчайших подробностях рассказал своему пассажиру. «Ну а ты куда направляешься?» — спросил хасид, когда они миновали указатель «Кирьят-Гат», то есть проехали половину пути. Л. Ничюс, ни словом не желая выдать свои намерения, мрачно проскрипел: «В Димону» (хотя ехал он в другую сторону). «А что там?» — оживленно спросил хасид, явно намереваясь рассказать о своих родственниках в Димоне. «Моя любовница», — подмигнул герой нашей повести. Хасид сердито и осуждающе замолчал, а неделикатный Л. Ничюс усугубил: «Ей около пятидесяти, и она очень хороша». Остаток пути проделали в тишине. Перед выходом из машины он пробормотал благодарность и добавил: «Извини, я пошутил. Вышло по-идиотски, да. Просто мне не хотелось говорить о том, куда еду. Никакой любовницы у меня нет». Хасид тяжело посмотрел на него, но все же произнес: «А-Шем Иварех отха» — традиционное иудейское благословение. Простил, значит. На том и расстались. В третьей машине сидела немолодая супружеская пара (женщина за рулем). Как только он наклонился к открывшемуся окну, женщина закричала на иврите: «До Мицпе-Рамона, мы только туда, дальше не поедем, хочешь?». Л. Ничюс кивнул и еще девяносто километров слушал их разговоры — уже на русском! — то об одном, то о другом. Минуты через три он зачем-то встрял с предупреждением, что прекрасно понимает, о чем они говорят (чтобы они не ляпнули при постороннем чего лишнего), но в ответ с передних сидений на него уставились две пары недоумевающих глаз, а через секунду их споры продолжились. Препирались обо всем на свете, от непонятных стуков в машине до банка, в котором надо взять кредит на покупку квартиры для дочери. Разумеется, по каждому вопросу у них было суммарно не менее, а то и более двух мнений. «Ты ничего не понимаешь, ребенок почти студент, а ты жмешься, ссуду не хочешь брать...» o:p/

o:p /o:p

...Когда пришло время получать высшее образование, герой нашей повести почти ничего от этой жизни не хотел — нормальное состояние для болезненно эмоционального молодого человека. Л. Ничюс незадолго до выпускных школьных экзаменов в очередной раз безрезультатно влюбился и к июлю только и желал, чтобы все — и любовь, и абитуриентская страда — поскорее закончилось. Попытки родителей заинтересовать его хоть чем-либо регулярно терпели неудачу. В результате Арвидас поступил просто: в течение пары недель он каждый день скупал все общественно-политические газеты, просматривал их, вырезал нужные статьи и складывал их в отдельную папку. Когда заметок накопилось около десятка, он позвал сына и вручил ему это небольшое досье. «Что это?» — задал Л. Ничюс резонный вопрос. «Увидишь». o:p/

Оказалось, отец собирал материалы об армии. Текущие заметки о том, что сейчас там происходит. В самой армии и в горячих точках. Арвидас никаких фраз не подчеркивал и своих комментариев на полях не оставлял. Все выводы Л. Ничюс, идеально здоровый, должен был сделать сам. И он сделал. Но при этом он совершил такой лихой финт, которому впоследствии завидовали все знакомые. Он мало того, что поступил в МГИМО на факультет международных отношений, так еще и ухитрился войти в число шестерых первопроходцев группы литовского языка, ранее не существовавшей. Разумеется, поступление в любую другую группу обернулось бы для Л. Ничюса провалом. Но ему повезло. o:p/

Никому на свете он не говорил, как ему стыдно там учиться. Будучи по природе человеком чрезвычайно справедливым, он понимал, что, решив проблему высшего образования таким способом, совершил подлость. Не в чей-либо адрес, а просто — общечеловеческую подлость. Он пошел по пути — и это не пустые слова — наименьшего сопротивления. Разве так можно? Впрочем, учиться ему нравилось, да и однокашники относились к нему нормально. Конечно, они понимали, что Л. Ничюс сильно схалтурил, но зато он все пять лет служил ходячим словарем и справочником — основной-то предмет, литовский, он знал едва ли не лучше преподавателя, немолодой дамы литовского происхождения по имени Ольга Павловна (на самом деле преподавательницу звали Оле, а ее отца — Повилас). Она была единственной литовкой на факультете. o:p/

Учеба в МГИМО решила ряд прежних проблем. Все и думать не хотели, как его зовут, на каком языке он говорит с родителями (а учитывая специфику обучения, это даже виделось преимуществом), а также с кем он встречается. И поначалу казалось, что все, он сумел интегрироваться в общество и найти себя. Но новая беда пришла с неожиданной стороны — начали ухудшаться официальные отношения между двумя странами, Литвой и Россией. Сперва все, включая Л. Ничюса, лишь посмеивались, слыша о каких-то там претензиях, намерениях и громких терминах, включая пугающее слово «оккупация», используемых политиками. Потом смеха стало меньше. В российской периодике об этой проблеме писали мало, но студенты литовской группы регулярно читали вильнюсские газеты (их приносила Ольга Павловна), и прочитанное навевало тоску. Все было бы не так страшно, кабы не национальность героя нашей повести. В самом деле, разве можно всерьез усомниться, что Оля Тихонова и Маша Померанская (его одногруппницы) придерживаются пророссийской позиции? А вот что думать про Л. Ничюса, неясно. Кто он — свой или чужой? Наш или ихний? Не пятая ли он колонна? Не казачок ли он? Конечно, эти разговоры особого значения не имели (тем более, что настолько в лоб ему никто ничего не заявлял, да и в целом на эту тему студенты чаще шутили, чем говорили всерьез), но то же самое начиналось и в Литве, когда он приезжал в гости к родственникам. Подозрения в адрес несчастного студента формулировались почти что идентично, только направление у них было другое: не предает ли он интересы предков? Не забывает ли он свою родину — настоящую родину? o:p/

И там и там Л. Ничюс вел себя, казалось бы, преглупым образом: он отмалчивался. Никому ничего не говорил. Либо смущенно улыбался, либо мямлил что-то наподобие «давайте жить дружно», что не прибавляло ему убедительности. А правда заключалась в том, что он по своей инициативе вообще об этом не думал. Плевал он на все это. Л. Ничюс понимал, что политики тут больше, чем нравственности, а демагогии отведена роль едва ли не религиозная. Также он ясно видел, что дело вряд ли кончится чем-то конструктивным, а на отношениях между простыми людьми, жителями двух стран, это если и отразится, то несильно. Характерный пример — его дедушки-бабушки. Конечно, те ворчали и подозрительно косились на него во время околополитических бесед, но все равно любили его очень крепко, кормили и всячески баловали, а когда он уезжал — пускали искреннюю слезу и потом едва ли не еженедельно спрашивали по телефону, когда же он наконец опять приедет. Вот и было ему все равно, кто в итоге возьмет верх. С одних не убудет победить, другие не умрут, если проиграют. Но излагать свою позицию Л. Ничюс не считал возможным — ему бы не поверили. o:p/

То, что из него, как и из прочих студентов факультета международных отношений, будут готовить дипломата, преподаватели заявили сразу, но дошло это до него лишь курсу к четвертому, когда слово «работа» внезапно перестало быть абстрактным понятием и вполне различимо замелькало на горизонте. И когда Л. Ничюс задумался, какая же доля ему выпадет, стало очевидно: дипломатическая. Более конкретно он сам понять не мог. «Отработаем пару лет в МИДе, а потом назначат нас атташе куда-нибудь в посольство России в Белизе», — так ему ответили одногруппницы о перспективах дипработы. «А зачем мы учим литовский?» — удивился герой нашей повести. «Ну, значит, отправят нас переводчиками в посольство Литвы в Белизе». Но поверить в такое даже наивный Л. Ничюс не мог. Не мог он также представить, что первой же осенью после защиты диплома будет действительно зван на работу в литовское посольство, но в Москве. Не мог — но пришлось. Хорошие переводчики, тем более полиглоты, всегда нужны. o:p/

Когда же Л. Ничюс понял, что для получения должности, пусть и мелкой, он вновь ничего особо не сделал, просто научился вовремя переходить с языка на язык, накатила настоящая депрессия. Выходило так, что все, чего он достиг — получил диплом, устроился на службу, — случилось благодаря родителям. Они просто-напросто держались корней, не забывали родной язык и приучили к тому же сына. Они поступили правильно и достойно. А Л. Ничюс? Велико ли достижение — плыть таким образом по течению? Терзался он так сильно, что однажды поделился сомнениями с родителями, что делал отнюдь не всегда. Мама, традиционно чуть более резкая и порывистая, чем отец, сказала без обиняков: «Увольняйся, ищи новую работу». Арвидас же не спешил. Он предложил сыну посидеть на кухне за вечерне-ночным чаем. Л. Ничюса он понимал — но не эмпирически, а просто сумел поставить себя на его место. Разговор получился долгим и полезным — отец и сын многое узнали друг о друге. Арвидас вспоминал себя двадцатидвухлетней давности. Наш полиглот впервые подробно рассказал о неисчислимых неловких ситуациях, в которые он попадал из-за своей национальности. Они смеялись и подшучивали друг над другом. В итоге отец произнес следующее: «У тебя не самая типичная история. Так было и так будет дальше. Тебе надо смириться с тем, что не все твои действия будут нравиться в первую очередь тебе самому. Нельзя всегда быть эталоном, нельзя всегда быть собою довольным. Иногда надо принимать свою неправоту или нетипичность. Но и отступать нельзя. Я не хочу, чтобы ты увольнялся сейчас. Ведь причины-то нет». Это помогло. o:p/

Вначале Л. Ничюс работал, как и предсказывали одногруппницы, на мелкой должности, но не атташе (для дипломатической карьеры в посольстве Литвы он обладал неподходящим гражданством — российским), а простым переводчиком, полезным, но от которого мало что зависело. Однако понемногу его положение на службе укреплялось. Он стал помощником советника, затем — помощником же, но первого секретаря. Л. Ничюсом заинтересовались — кто он, откуда, где учился, с кем живет. И это-то ладно, но все хотели знать, что он думает о всяком-разном. И если экзаменоподобные расспросы о спорте, погоде, книгах и просто о жизни наш испытуемый выдержал более-менее успешно, то когда речь зашла о политике, он потерпел фиаско. Поначалу он отнекивался, говоря, что ему все это не нужно. Что, разумеется, не прокатило. Л. Ничюсу пришлось высказываться о ситуации в России. Его суждения выслушали хоть и с постными физиономиями, но в целом дали понять, что на троечку с плюсом он наотвечал. А потом приступили к Главному — вопросу об «оккупации», компенсациях и прочем. o:p/

«Я не могу ничего сказать вам. У меня нет мнения», — честно признался Л. Ничюс. «Как так?» — изумились его собеседники, по совместительству начальники. «Я литовец, но родился и всю жизнь живу в Москве. Какой позиции я должен, по-вашему мнению, придерживаться?» — «Позиция — это ваше личное дело. Но она должна у вас быть», — отрезали собеседники. «А если ее правда нет?» — «Рекомендуем выработать, — последовал снисходительный ответ. — Вы же читали все нормативные документы?» — «Ну да, начиная с результатов референдума 1992 года...» — «Вот и славно! Не останавливайтесь, думайте, анализируйте!» Л. Ничюс, предельно расстроенный, понял, что увильнуть вряд ли получится. o:p/

После этого он крупно промахнулся: опять пришел со своей печалью к родителям. Он понятия не имел, насколько данный вопрос для них актуален и злободневен: никогда ранее он не слышал дома разговоров на эти темы. Впрочем, особо и не услышал. Потому что когда он вкратце рассказал о вставшей проблеме, отец, обычно такой тихий, крикнул: «Я же говорил, что это неизбежно!», — после чего взял в руку стоящую на столе пепельницу, тут же с грохотом поставил ее обратно и буквально вылетел из кухни. Удивленному Л. Ничюсу Юргита невозмутимо пояснила: «Твой папа не поддерживает нашу родину, на что я не собираюсь закрывать глаза». — «А ты?» — спросил Л. Ничюс. «Что — я? Хотя бы мысленно, но я с Литвой, раз уж не могу ей никак помочь делом. А какие у нас царят настроения, ты в курсе». — «А неизбежно — что папа имел в виду?» — «То, что рано или поздно ты придешь к нам с этим вопросом. Он не хочет объясняться с нами. Ты же на нашей стороне, сынок?» — «Мама... Я не знаю», — тихо сказал сынок. «Что-о?» o:p/