Чтение онлайн

— Главное, не бей в живот, — сказала она и несмело улыбнулась.

Это одно из самых пламенеющих стыдом мгновений моей жизни. В нем соединились чувство сильного, которого просит слабая, и сознание того, что моя сестра совершенно и враз отдалилась от меня, от игр в «Марио», детских войн, походов за грибами. Навсегда отгородилась фатой и пологом, за которым свершается таинство.

Меж тем беременности кончались ничем.

Мы ездили с Вадимом стрелять по банкам из карабина. Были в деревне, где я впервые повел трактор и сел на лошадь. Помню болотные сапоги, которые можно было натянуть до шеи, пение комаров в утреннем холодке и упругий ход спиннинга, выхлёстывающего добычу из озера — грязноватого, зацветшего кувшинками и ряской. Тогда Вадим сказал мне, что у сестры было два выкидыша.

— Это я так, тебе. Никому не говори. Она переживает. — Иногда этот легкомысленный хвастливый тип, до того худой, что любые штаны на нем выглядели сдернутыми с Вуди Аллена, со впалыми щеками, филинскими бровями и поросшим бедной щетинкой кадыком, бывал нежен.

Несмотря на то что мама за глаза называла его «барахло», «грабитель с большой дороги» и «проститутка Буратино», наверное, моя сестра была единственной, к которой он чувствовал нечто вроде любви в ее изначальном смысле — жалости, нежной грусти.

— Если бы не она, я бы уже был на кладбище или в тюрьме, — говорил он и глуповато подмигивал.

Тогда же проявилось еще одно качество сестры — скрытая под внешней беззащитностью выносливость незаметной пружинной рессоры под блестящим самодовольным оленем на капоте. Она могла страдать глубоко и скрытно, не понимая, что можно, принято делиться своим горем.

Когда я приходил к ним домой, после очередного болезненного посещения ею гинеколога, она встречала меня, как ни в чем не бывало. Я ложился на кровать и смущенно заплетал в косички бахрому покрывала. Она привычно садилась на подоконник, опираясь на руки, зажатые между коленями.

Она повзрослела как-то враз, через такт — из плоскогрудой девочки стала сбитой женщиной. Приобрела папины короткие сильные мышцы, мамины ключицы и округлости, взгляд, в котором всегда теплилось что-то замужнее, несуетное. Принимающее и удовлетворенное порядком, по которому женщины терпят побои, спят с негодяями, теряют или в муках рожают детей.

И я снова, постигая эти новые черты, уважая за них, чувствовал, что мы, будучи близкими, бесконечно далеки.

Мы разговаривали, подбирая по предложению, по два. Нам было неловко говорить о личном, мы вспоминали легкое. Прыгание через резинку в летней светотени. «Гостью из будущего». Прятки за домом. Пухлых подружек с вросшими ногтями. Нам становилось более естественно в присутствии третьего — подслеповатой архивщицы Наташки, прогуливающей пуделя в клетчатой одежке, или Вадима.

Он устраивал из рукопожатия целый цирк с выворачиванием кисти, странными болевыми па, моими вскрикиваниями, кувырканиями и кульбитами, и показывал фокусы с картами, на которых сладко выгибали спины и дерзко раскидывали ляжки порнодивы, — уверяя, что карты купила сестра.

— Спроси у нее. Мне бы и в голову не пришло покупать такие карты, — говорил он, и в глазах его прыгали сатиры. — Дерьмо. Херовые карты!

Я смотрел на сестру, и она усмехалась неуверенно, но и смело, как всегда в присутствии своего мужчины.

Я не знал, верить ли его словам, но уже не отметал их смысл безоговорочно, как раньше. Смысл был такой: моя сестра повзрослела и могла купить своему мужчине карты с голыми женщинами. В нижнем ящике ее платяного шкафа были вероятны черные чулки и эротическое белье. Два не рожденных ею ребенка остались в никелированных жестянках гинеколога Думанского.

Они развелись шумно, после того, как у нее не осталось сил обманывать себя в верности мужа.

— Это точно, это уже совсем правда, мама, — плакала она, сидя рядом с мамой, но отдельно. В нашей семье были не приняты объятия.

— Давно пора, — сказала мама с мрачной убежденностью. — Он тебе и так все нутро испортил, понацеплял своих…

Обычная кротость сестры изменила ей. Вернувшись в нашу старую квартиру, она рыдала, скандалила и подозревала родителей в интригах. Ее карманы пропахли сигаретами. Однажды я застал ее плачущей у темного окна.

Эта поза запечатлелась в моей памяти с детства. Одна нога поставлена на козонок, рука опирается о прямоугольник проема. Спина с сутуловатой осанкой, за которую ее ругала мама, одиноко вздрагивала, как когда-то по исчерканным мною тетрадкам. Мое сердце екнуло.

Я чувствовал стыд за то, что весело болтал с ним. Что ездил в деревню, где он великодушно предложил мне застрелить из карабина чумную собаку. За все эти чертовы фокусы с голыми бабами, на которых он променял, профокусничал мою сестру.

Он съехал со съемной квартиры, прихватив наши вещи вместе с чужой гитарой, и потом целый год названивал сестре по ночам. Плакался о своей трагичной доле — ему предстояла женитьба на женщине, ждущей не его ребенка.

— Ты вор, понимаешь, ты во-ор, — вяло твердила она в телефонную трубку, по-детски округляя звук губами, вытянутыми в трубочку. — Ты взял наши вещи. Гитару дяди Саши (дюди Соши). Папин чемодан (чумудан). Он его из Сочи не для тебя привозил. Зачем ты звонишь? Нет, ты скажи? У тебя есть своя. Вот и звони своей…

Конечно, плевать ей было на эти вещи. Она и не помнила фибровый чемодан со стальными уголками — бездумно, заклинанием, повторяя затверженное мамой. «Ты плохой, не хочу играть с тобой». Наука равнодушия, как и другие точные науки, давалась ей непросто.

Однажды я вернулся с учебы рано, открыл дверь ключом и услышал шепот сестры в недрах квартиры.

Она вышла, пряча глаза, и неожиданным объятием увлекла меня на кухню — кормить.