Чтение онлайн

— Не отвлекайся. Что ты увидел?

— Да. Сейчас. Я увидел… там, где было то странное облако… Там был какой-то аппарат. И на нем сидела женщина. Мне показалось, аппарат похож на что-то медицинское. — Я поискал глазами вокруг, но не нашел ничего подходящего. — Он был блестящий, и он захватил лиловое облако!

Я вскочил и заходил по кабинету, размахивая руками, как киношные психи.

— Он как бы присосался к нему и двигался. Туда-сюда, туда-сюда! Как если бы хотел оттранспортировать его в другом направлении. Но у него не получалось. Туда-сюда, туда-сюда… Я понятно объясняю?

— Чем это закончилось?

— Я не дождался и сразу пошел сюда.

Я сел и потянулся к стакану; он был пуст.

Она побарабанила пальцами по стеклу, собрав губы в бутон.

— Ты говоришь, в аппарате сидела женщина. Какого цвета одежда была на женщине?

— Она была… женщина была голая.

Яростно взвизгнул стул. Она хлопнула ладонью по столу, резко встала и отвернулась, взметнув полы халата.

— Мне что это, для себя? У меня очередь в коридоре, — холодно сказала она.

В кабинет действительно просунулась лысая голова на черепашьей шее и поверх очков посмотрела на нас. Зоя Борисовна врачебно-пронзительно сказала: «Подождите, я вызову!», — и голова убралась, прикрыв дверь.

— Простите, пожалуйста, Зоя Борисовна, — сказал я. — Сам не знаю, что нашло.

Я встал, взял со стола афганку.

— Понимаете, я не верю, что это лечится разговорами. Мне вообще стыдно, что я вас отвлекаю. А можно мне просто поставить укол? Или можно выписать феназепам?

Она повернулась, на ее лбу творилось маленькое утомленное землетрясение.

— Ну хорошо, — сказал я обреченно и снова сел. — Может, вы и правы. Вам дать воды? Или можно мне воды? Я больше не буду, Зоя Борисовна.

— Я надеюсь. А то я буду думать, что ты считаешь меня дурой. — Она села напротив, но вполоборота, — будто одновременно оставаясь стоять спиной, — налила и двинула мне стаканчик.

— Ты снова чувствовал кожу?

— Да. Я чувствую ее по ночам.

Мы обсудили мою проблему, и она попросила рассказать об отце.

— Расскажи что-нибудь про своего отца. Не задумывайся — первое, что придет в голову.

— Мой отец… — Я пожал плечами. — Однажды он сделал мне лопату для снега. Я ходил в садик в таких противных колючих зеленых колготках. И мне никогда не хотелось идти в садик именно потому, что нужно было натягивать эти колготки… я отклоняюсь?

— Нужно говорить, что выговаривается. В этом и суть.

— Зимой воспитательница сказала, что надо купить лопатки. Не помню, что мы ими делали, ими ведь можно только убирать снег, а это детский труд, это запрещено Конституцией… Но мы обошли все магазины и нигде не нашли лопаток. И вот он сел дома, — зима, узоры на окнах, дома полумрак, — и прямо из того, что валялось на балконе, как волшебник, сделал лопатку. Вырезал из листа железа штык, взял нарядный черенок от механической швабры, прибил какую-то блестящую полоску… И получилась лопата. Еще лучше, чем магазинная, которые принесли все. Я ее очень полюбил.

Атмосфера за дверью накалялась.

Зоя Борисовна неохотно пригласила меня за перегородку, разломила ампулу и ввела в плечо три миллилитра боли.

— Кто сейчас занимает его кабинет? — спросил я.

— Альков. Неплохой костоправ.

Мы вышли из-за перегородки и направились к двери.

— Вчера ты не пришел, а между тем для успешного лечения нужна регулярность, — сказала она сухо на прощание. Кажется, она не простила мне лиловое облако. — Следующий!

Я вышел, пронзаемый взглядами, как святой Себастьян, и закурил на крыльце.

Было солнечно, веяло утренней прохладой. По улице бегали собаки, ходили больные, еще не осознавшие безнадежности своей болезни.

Нет, я не прочь говорить об отце с Зоей Борисовной. Для нее это способ вызвать его тень, чтобы поплакаться о не случившемся. Ведь я «жутко, просто жутко похож на него», и когда она прикасается к моему плечу, вводя иглу, у нее, наверное, такое чувство... Мои воспоминания для нее — сладкий укол морфия.

Она катастрофически одна, два года назад у нее умер муж, год назад за наркотики забрали сына, — но почему я должен за укол рассказывать ей, каково мне чувствовать отдельную жизнь и шевеление собственной кожи?

…Видеть по утрам вместо рожек, которые поджарила мама, маленьких белых червей?

Слышать потустороннее эхо всех звуков?

Ночью в ужасе уезжать из дома, внезапно осознав, что родной человек, спящий рядом, — это страшно отдельный человек? Что это не ты, с непознаваемыми мыслями, который спокойно и чуждо дышит во сне в одной комнате с тобой. И в мире с одним ты спят миллиарды не ты.

И никому никакой возможности передать словами этот ужас и рассказать правду об этом.

При чем здесь отец, мой лучший, легендарный травматолог Ачинска, и как можно нас всех излечить от этого?

Кутик Илья Витальевич родился в 1961 году во Львове, окончил Литератур-ный институт им

Кутик Илья Витальевич родился в 1961 году во Львове, окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Дебютировал в поэзии на рубеже 1970 — 1980-х годов, войдя в круг метаметафористов: Александра Ерёменко, Ивана Жданова, Алексея Парщикова. Первая книга стихотворений вышла в 1988 году, в переводе на датский язык. Переводчик поэзии с шведского (Тумас Транстремер), английского (Александр Поп, Честертон, Эзра Паунд), польского (Циприан Норвид) языков. Переехал из Москвы в Швецию, в 1995 году поселился в США. Доктор философии Стокгольмского университета, профессор Северо-Западного университета (Northwestern University, Chicago). Живет в Чикаго.