Чтение онлайн

Я еще раз посмотрел на страницу — сто сорок пять. Все фрагменты — и этот, и предыдущие — говорили о смерти, о смерти и о смерти. Может, не надо ничего додумывать и принять ситуацию такой, как она есть? Да, странно, да, необычно, но разве жизнь после смерти — явление заурядное? И кто знает, каков он — ад для писателей (мне почему-то все время хотелось думать, что я писатель и что попал именно в ад), может, он действительно состоит из ненаписанных книг, которые ты теперь в виде наказания — жестокого наказания — должен читать, читать и читать. И каждый писатель — только себя: таковы законы жанра. В раю наоборот — там все гении и праведники, им дают чужие книги, они больше никогда не читают себя, а здесь — нет, здесь все по-другому: никакой свободы и никакой надежды, одна радость — твое имя на обложке, и то, если разобраться, это никакая не радость, а еще более бесчеловечное наказание, только хитро так замаскированное, чтобы очутившийся здесь, в первый момент еще толком не разобравшись в специфике этого невеселого места, возликовал: боже мой, да об этом я мечтал всю жизнь, это же настоящий рай, здесь все мое до последней буковки.

Но то, что я прочитал, моим не было. Я не знаю, кто это написал: бог, небог, та женщина, что не выходит из кухни, или тот, чье имя стоит на обложке, — но точно не я. Я жив, я существую, я горю желанием понять, что со мной происходит и что в этой странной, безумной истории, в которую я дал себя втянуть, от лукавого, что от сопливого, а что — от кого-то еще. Даже если в этой истории нет никакого смысла, я его найду — и предъявлю тебе: вот он, на, смотри, ты хотел его — бери.

А поиск смысла я начну с кухни, точнее — с того, кто там находится.

Где эта разбитная женщина, чего она там застряла? Сама же пригласила в гости и застряла на своей кухне, словно меня и нет. Чем она там занята? Вяжет на зиму джемперок из нити моей жизни? Или просто ушла, тихонько закрыв за собой дверь и оставив меня одного? Нет?

Нет. Щелкнул электрочайник, заскрипела дверца шкафчика — на кухне кто-то был. Четыре — ноль, женщина, ты снова выигрываешь.

— Вам помощь нужна? — крикнул я, потом подождал ответа и снова крикнул: — Помощь нужна?

Не то чтобы я горел желанием прямо сейчас переться на кухню и там протирать чужие чашки или открывать ржавым консервным ножом банки с прошлогодним вареньем без косточек, но и лезть на полку за пятым томом своих сочинений тоже не хотелось: я знал заранее, что там найду, вернее, чего там точно не найду. И еще — нужно было подвигаться, походить, чтобы стряхнуть с себя это полуобморочное состояние, когда непонятно, на каком свете находишься и что с тобой происходит. Состояние, в котором не удается додумать до конца ни одной мысли. Возможно, если зайти на кухню, развернуть, как в латиноамериканском танце, женщину лицом к себе, сорвать с ее лица маску гипергостеприимной хозяйки, зазвенеть, освобождая стол, сброшенной на пол посудой и, не дав себе опомниться, сделать с женщиной то, что делали с ней до меня сотни мужчин, включая солистов «Энималз» и «Битлз», а потом закрыть за собой дверь и просто уйти, — возможно, тогда все вернется, в том числе и мои мозги, на свои места и окружающий меня мир станет окружающим меня миром, а не третьей или четвертой реальностью. И тогда уже будет совершенно неважно, что написано в оставшихся четырех томах, и неважно будет, кто их написал: я или какой-то Андрей Краснящих, — автор, писатель, человек, или монстр, притворяющийся автором, писателем и человеком. Ведь, как ни крути, происходящему со мной может быть только два объяснения: либо все это написал я, либо не я, — а остальные предположения: безумие, смерть, наваждение, амнезия, еще и еще — можно запросто отбросить или свести к двум основным.

А проверяется это следующим образом: берется пятый том (на полке остаются три) и открывается на двести десятой странице. Двести десятая страница — это год моего рождения, последние две цифры, умноженный на три, потому что разделить на три без остатка не получается. Итак:

«У каждого в воображении своя идея: кто-то выдумывает компьютерные игры, кто-то — газированную воду, кто-то — миры на других планетах, — а я вообразил себе книги и, чтобы никто другой о них не узнал, построил кладбище, где на могилах стоят гранитные памятники, на которых написано „ Энтони Берджесс. Заводной апельсин ” , или „ Эдвард Олби. Все кончено ” , или „ Генрик Сенкевич. Камо грядеши? ” , или „ Никос Казандзакис. Последнее искушение ” , — и так до горизонта, все пространство в могилах книг, у которых можно прочитать лишь фамилию автора и название, а сами книги ни открыть, ни прочитать невозможно, потому что гранит, из которого они сделаны, никогда не распахнется и не расскажет ни сюжета, ни идеи. И я стою веками перед ними, словно кладбищенский смотритель, и наблюдаю, как ветры и дожди смывают краску надписей с каменных обложек, разъедают позолоту букв и книги превращаются в одинаковые, неотличимые друг от друга надгробья. А люди, посещающие кладбище, ходят и спрашивают меня как единственного знающего все об этих книгах: „ Кто здесь лежит? А кто здесь? А кому этот памятник? А это кто был? ” — и я им рассказываю: „ Это Юрий Домбровский, ‘Факультет ненужных вещей‘, а это Герман Гессе, ‘Игра в бисер‘ ” — хотя на самом деле — и я это помню очень хорошо — тот, на кого я показал как на Домбровского, — Кэндзабуро Оэ, а вместо Гессе — Кальвино. Но какая этим людям разница: Кальвино это или Гессе, — если они никогда их не читали и фамилий таких не слышали, и забудут о них через секунду, и памятники все на одно лицо: надгробье Гессе точь-в-точь как Кальвинино, и ничто не говорит, что там именно Гессе, а не Кальвино. Ведь если я один знаю, чем различаются Гессе и Кальвино, то не важны эти отличия и даже то, что Гессе и Кальвино существовали когда-либо на самом деле. Различия между книгами появляются в голове у разных читателей, а если читатель один, то и книга одна, а значит, абсолютно несущественно, как она будет называться: „ Жизнь Иисуса ” или „ Иуда Искариот ” ».

Конечно, и я мог бы так написать, в общем-то, ничего сложного: бери и пиши, — но не написал. Почему же я не написал эти восемь томов, что мне помешало: слабосилие, отсутствие прилежания и воли или, может, оправдаться тем, что всегда что-то отвлекает? Творческий процесс — это же такая нежная тонкая штука, когда всегда что-то отвлекает, всякие звоночки, что звенят каждый день и всегда не вовремя. Тот, кто написал эти восемь томов, сумел сгруппироваться и не обращать на звоночки внимания, а я, значит, не смог. Это очень удачный пример — звоночки. Кому-то, может быть, они даже помогают сосредоточиться и найти единственно нужное слово, за которым последуют еще одно и еще одно. Может быть. А я со своим распрекрасным сборником рассказов остаюсь куковать в чужой квартире, около чужой книжной полки с чужим Собранием сочинений под ногами. Тот, кому удалось написать восемь томов, может собой гордиться — он герой, он автор, он молодец, он знает, чего хочет. При желании он мог бы даже написать обо мне, описать эту ситуацию, в которой я — растерянный, ничего не понимающий, полуживой — стою с пятым томом Собрания его сочинений в руках и не знаю, то ли поставить его обратно, то ли бросить к остальным к черту.

Как себя ощущает герой чьего-то текста? Может, именно так, как я сейчас, — безвольным куском мыла, буковкой-куколкой, растеряшкой: любая мысль, даже самая светлая и искренняя, не додумывается до конца, застревает на полдороге, уходит обратно, к началу, путается в тавтологиях и повторениях. Как и каждое действие — начать и не решиться закончить, начать и забыть о том, что хотел сделать. Одни и те же слова, все время одни и те же. Это называется — невозможность ничего сделать и ни до чего додуматься, одним словом — пустота.

Женщина (она на кухне, я знаю), должно быть, хочет помочь мне принять решение, натолкнуть на какую-то мысль, ведь недаром же стала посредником между мною — Андреем Краснящих, написавшим один-единственный сборник рассказов, и мной — Андреем Краснящих, написавшим, как минимум восемь томов рассказов и романов. Более того, я почти уверен, что подсказка именно в женщине, а ни в чем другом, иначе что это за странная встреча с узнаванием и еще более странное приглашение зайти на чашку кофе в пять часов дня? Хотя бывают ситуации и посюрреалистичнее, чем та, которой я дал себя увлечь, никто за ухо не тянул, мог и отказаться, никуда сегодня не ходить, сидел бы дома и писал. Например, о том, как одна женщина, судьба — ее фамилия, встречает на улице одного мужчину и узнает в нем писателя К., потом она шутки ради или для того, чтобы показать ему все восемь томов его сочинений, приглашает К. к себе домой, а он, придя в гости, не проявляет к своим книгам никакого интереса, а, как свинья, набрасывается на хозяйку — беззащитную маленькую женщину, увлеченную его творчеством. Кухня, женщина в полусорванной одежде, чашки на столе, тусклый свет абажура — дойти до этого места, а затем долго биться над изматывающей душу концовкой.

Подобный сюжет — хороший повод поговорить о проблемах творчества как такового, о дороге, которую прокладывает художественное слово к читательским сердцам, о ритме, который управляет вселенной, в том числе и такой, как наша, о доверии к писателю, без чего восприятие текста уже немыслимо. Это называется — прорыв к новой искренности через старый, закаленный в боях с литературой цинизм. Побольше пауз, поменьше выводов, и ничего не бойся — вот три главных закона твоей маленькой вселенной, где, кроме тебя, живут одинокая женщина и писатель К., когда-то написавший восемь томов твоих сочинений, а сейчас не способный вспомнить ни одного из них. Автор, герой и читатель — три персонажа, которых вполне достаточно для любого сюжета. Читатель, как всегда, на кухне, готовит чай и о чем-то думает, может быть, просто считает до ста десяти, чтобы вернуться в сюжет в самый важный момент и сказать то, чего ждут не дождутся услышать автор и герой — два китайских болванчика, кивающих головой в такт друг другу и себе самим.

Как бы то ни было, надо идти дальше, никто за меня не откроет шестой том на сто десятой веселой странице — странице твоего детства — и не прочитает вот это:

«Я представил себя на месте писателя, сочиняющего этот рассказ. Все нужно переписать, но сначала — имя. Имя — уже сюжет. Пускай одного из братьев зовут Сережей, а другого так, как Сережа называет меня. Тут мне вспомнилась история другого, не того, кто написал латиноамериканский рассказ, писателя. Он любил замужнюю женщину, все не уходившую к нему от своего мужа, которого звали Сергеем. Чтобы она ушла, писатель ничего не мог сделать, и тогда он написал много рассказов, в которых убивали героев, называемых Сергеями. Так ему было легче жить со своей мечтой. Его любимая никак не уходила к нему, он старел и писал, убиенных Сергеев становилось все больше, читатели их жалели, критики писали о них как о жертвах, в конце концов получилось так, что писатель, пострадавший в жизни от Сергея, в своих произведениях создал идеальный образ Сергея-жертвы, вызывавший у всех сочувствие. Отомстить не удалось, Сергей обставил его и в литературе.

Вот такой нужно написать рассказ, чтобы все ясно и узнаваемо, а не строилось на условностях и недоговорках. Где героя звали бы нормальным человеческим именем Сережа, и чтобы каждый читатель решал для себя, на кого из его знакомых Сережа похож. Я думаю, что любой хороший рассказ строится на сочувствии, а не на безразличии».

И потому никто не скажет про себя: «Шесть — ноль», — и не бросит книгу под ноги. Никто не задумается, почему он до сих пор не посмотрел на издательство, не поинтересовался тиражом или годом издания. Никто не спросит: «А что же это, собственно, с тобой происходит, дружище? Откуда взялись эти ненастоящие безличные книги, докучающие тебе своим существованием? И наконец, кто эта женщина — единственный человек в мире, имеющий все восемь томов твоих ненаписанных сочинений? А?».