Чтение онлайн

Никто за тебя не станет жадно искать в этом сюжете нестыковки и противоречия, мысленно хватаясь за несуществующую голову, ведь правда? Никто не найдет тебе замену, не отпустит с богом: иди домой, писака, возвращайся в семью, которой у тебя нет и не будет, разве что та, которую ты себе придумаешь сам, — и мышку, и кошку, и внучку, и бабку. Никто не поймет тебя лучше, чем ты: вселенная бесконечна, поэтому мир далеко не совершенен. В нем не хватает мышки, кошки, бабки, и внучки тоже не хватает. А что же это за мир без внучки? Скажи, ты же знаешь, ты же видел его.

Неужели ты все забыл? Помнишь, тебя встретили на улице, назвали Андреем Краснящих и пригласили в гости, помнишь? Помнишь, что ты ответил на это? Помнишь улицу Байрона с ее странными жителями, шарахающимися от тебя, как от чумы, в разные стороны? Помнишь подъезд, третий этаж? Помнишь, как ты спросил, есть ли в квартире собака? Помнишь, как тебя оставили одного, бросив среди твоих книг? Помнишь тот момент, когда твой читатель навсегда исчез на кухне? Что ты еще помнишь?

Тогда давай снова вернемся назад. Ты вышел из дома, допустим, за сигаретами. Попал под дождь. Сигареты намокли, намокла куртка, намокла рубашка. Соседка сказала тебе: «Идите домой, выпейте чаю, вы заболеете». А ты ничего не ответил и пошел дальше. Дальше ты встретил женщину, выгуливавшую большую собаку, и присел завязать мокрые шнурки. Еще несколько шагов, и подъезд с кодовым замком. Какой там был номер: двести десять, сто десять? Вспоминай, вспоминай. Почтовый ящик с торчащей из него газетой — как она называлась? Вспомнил? Что-то, связанное с морем. «Андреевский крест»? «Апории красоты»? Ты поднялся на третий этаж, дверь была открыта. Что ты там увидел? Помнишь?

Еще раз: выпиваешь чай и выходишь на улицу, доходишь до угла, там киоск, газеты, журналы, сегодня должен появиться журнал с твоим рассказом. Ты спрашиваешь о нем у продавщицы, она просит подождать, ты ждешь. Ждешь. Ждешь, смотришь под ноги. Начинается дождь. На колокольне звонят — пять часов. Около тебя останавливается женщина в замшевых туфельках. Просит тот же журнал. Ей продают, она уходит. Сворачивает на Байрона. Байрон был великим английским поэтом, развратником и аморалистом. Женщина заходит в подъезд, поднимается на третий этаж. Дома ее никто не ждет, она живет одна. Заходит в прихожую, ставит зонт, снимает плащ, пробует закрыть за собой дверь. Дверь больше не закрывается.

Назад. Снова киоск. В киоске — журнал, в журнале — рассказ, в рассказе — опечатка. Хуже, чем опечатка, — убийственная опечатка, делающая весь текст убийственным текстом. Разве это непонятно? Зло пробралось в мой мир и правит бал, скрежещет зубами, играет на нервах. Теперь многое непонятное становится понятным. Но есть тот, кто еще способен все изменить. Это я, автор и исполнитель. Чужой текст снова станет моим, я знаю, как и знаю, что нужно сделать. Лучшие люди на земле — это писатели, они способны изменить мир одним движением пера, взять ответственность на себя, расписаться кровью на договоре с дьяволом.

Толика здравого смысла. Прокрути еще раз. Когда ты говоришь «я», представь на своем месте другого — более талантливого, более удачливого, более сильного и решительного. Что сделал бы он? Вышел из дома, улыбнулся солнцу, соседским детям, продавщице газет. Увидел женщину, заговорил с ней, узнал, чем она дышит. Проводил ее до подъезда, остановился там, где не остановился ты, заглянул ей в глаза, провел рукой по ее лицу, крикнул вслед: «Мы еще увидимся». А потом поискал по карманам зажигалку, крутанул колесико, закурил. Докурил и поднялся на третий этаж. Стоп. Я не хочу знать, что было дальше. Дальше я взял в руки седьмой том и прочитал:

«И не расстраивайся, что я отвергла то, что ты приходила предложить мне. Ведь речь шла не о победе или поражении, а только о встрече. Закрыв книгу, ты не перестанешь быть читателем, даже если авторский замысел остался для тебя недоступным. Где-то на какой-то странице ты перестала понимать, что читаешь, неясное настроение вызвало в тебе неопределенное, бесцельное движение души, синтаксис превратился в ощущение, ты почувствовала, что знаешь больше, чем написано в этой книге, не переставая ощущать, что ничего не поняла. С моей стороны не было произвола, с твоей — усилий. Расставшись, мы будем такими же, как до нашей встречи, осознавая, что поменялись местами. Ты не отторгнешь моего, чужого, считая, что это твое. Где-то на существующей, но невидимой границе моего, авторского, и твоего, читательского, сознаний ты ощутила движение мысли, твоей или моей, мысли, бывшей мыслью до того, как она стала ощущением. Это ощущение знает только тебя, оно забыло о том, что ранее было моей мыслью. Но ты вспомнишь обо мне, когда ощущение оформится в мысль — твою мысль. Тогда свою мысль ты назовешь моей, думая, что она тебе не принадлежит. Но она будет твоей. Моего в ней не будет ничего, потому что, пройдя через ощущение, эта мысль полностью избавится от моего. Но ты будешь думать иначе и понесешь это знание в свой мир, где все, что ты считаешь своим, будет напоминать обо мне.

Ясные строки вызывают отчетливые идеи, путаные мысли — смутные ощущения. Ты понесешь смутные ощущения в свой ясный бодрствующий мир, как отголосок сна, требующего истолкования. И все будет твоим: сон, толкование, мир. Но ты не поверишь себе, будешь думать, что все это не твое, а мое. И в каждом осколке твоего пока еще ясного, неослепшего мира отражусь я — тот, кто пришел и лег рядом с тобой, когда ты закрыла глаза. Умерев, ты позволила делать с собой что угодно, предоставив мне свое сознание. Конечно, это культ, ритуал, так все, кому обязан я своими знаниями, испокон веков поступали с такими, как ты, когда такие, как ты, приходили умирать. Один умирал — другой ложился рядом и вел за руку покинувшую тело душу по лабиринтам своего сознания, в зеркальных стенах которого отражались теперь двое: ведомый и проводник, ничем не отличающиеся друг от друга».

Это была двухсотая страница — ровно посередине. Текст был страшно знакомым: я уже когда-то читал его. Шесть — один. Жизнь налаживалась. Из кухни потянуло запахом кофе. Желудок — враг мой — воодушевился, представил себе все сокровища Агры — кренделечки, слоечки, запеканочки, кексики, булочки с изюмом и прочие радости жизни, сопутствующие кофемании, и чуть ли не заплясал свой безумный танец победы добра над злом.

— Вы готовы? — закричала из кухни женщина.

Казалось, я нахожусь у нее дома целую вечность, родился и не один раз умер тут.

— Готов, — крикнул я в ответ. И про себя добавил: — Почти.

«Почти» — это относилось к восьмому тому. Последнему, точнее — самому последнему. Крайнему справа. Конечно, я чувствовал себя превосходно — кум королю и сват министру, — но восьмой том, вещь в себе, еще немного давил на мои слабые мозги своей неизвестностью. Не хотелось думать о плохом, но от восьмого тома можно было ожидать чего угодно: и хорошего, и плохого.

Остановился бы на этом, сказал я себе, на семитомнике. Какая разница, сколько книг написано: семь или восемь? Какая разница, где они стоят: у тебя дома или у этой женщины с ароматом кофе? И, по большому счету, нет причин докапываться до того, кем написаны эти книги: тобой или кем-то другим, укравшим у тебя имя, фамилию, мечты, жизнь. Это никого не волнует, и тебя тоже не должно волновать. Главное — чтобы ты не украл у себя ее — женщину с ароматом кофе, верящую, что ты и есть тот самый Андрей К., написавший все эти семь или даже восемь томов черных сочинений. Пока она думает, что ты автор этих книг, — она твоя, она будет варить тебе кофе, кормить тебя булочками с изюмом и, если надо, рожать и воспитывать твоих детей. Так что — давай, стой на своем и никого не слушай. Ты автор, она читательница, а читательница, понимаешь, — это самое важное в этой истории. Вообще в любой истории. Если у истории нет читателя, то нет и самой истории. Так что иди, посланник дьявола и разбиватель сердец, иди к этой женщине и докажи ей, что ты самый что ни на есть настоящий Андрей Краснящих и других Андреев Краснящих не бывает. Но сначала бери этот чертов восьмой том и читай с любой страницы. Это все твое, и какую бы ты страницу ни открыл, оно не перестанет быть твоим. Восьмой том — восьмая страница, пусть все закончится так, как и начиналось, — душевно и симметрично: