Чтение онлайн

Уход за больными существует миллионы лет – с полового размножения, с тех пор, как выживание потомства у некоторых видов зависело от родительских забот. У приматов, к которым относится и человек, каждый рано или поздно оказывается в роли ухаживающего. Поиск блох задолго предвосхитил 300 видов психотерапии. Матроны, цирюльники и зубодеры не стали дожидаться появления кесарева сечения и микрохирургии для оказания качественных услуг. В мире сотни профессий, связанных с уходом, а вот диагноз могут ставить только врачи. И наоборот, уход никогда не был и не будет исключительно медицинской сферой. Врачи имеют к нему малое отношение. Эмпатия, альтруизм и кооперация относятся больше к поведенческой сфере, и медики преуспевают здесь не лучше и не хуже других. Уход – явление биологическое и универсальное.

Что касается диагностики, она появилась с первыми формами культуры у животных. По всей видимости, шимпанзе умеют распознавать поражение кишечника паразитами, потому что они поедают неперевариваемые листья, чтобы в их ворсинки попались паразиты, а потом вывелись с калом. Homo sapiens перешел на новый уровень, сделав из диагностирования профессию. В отличие от ухода, который универсален и имеет врожденный характер, диагностирование – явление культурное и специфическое. Это наука, в которой врачи совершенствуются два-три столетия [55] . Они энергично отстаивают свое исключительное право на нее, и не без основания. Редко кто осмеливается оспаривать эту прерогативу.

Однако врачи неправы, когда требуют монополии в лечении, ведь плодотворный альянс диагностики и терапии – скорее случайность. Пастер ничего не знал об иммунологии. Большинство медикаментов были получены опытным путем до того, как стали известны их физиотерапевтические свойства. Цингу лечили лимоном до того, как открыли, что наш организм не вырабатывает витамин С. Смирительные рубашки заменили нейролептиками только благодаря случаю. И наоборот, многие лекарства, созданные по теоретически идеальной формуле, оказались неэффективными в клинической практике.

Мы можем выделить лишь очень короткий период, когда теоретическое диагностирование и лечение сочетались к вящей пользе здравоохранения. Он начинается в 1921 году с синтеза инсулина, которому предшествовало понимание патофизиологии диабета первого типа. Продолжился в 1940-х годах созданием антибиотиков, когда стала понятна патогенная роль микроорганизмов, в 1960-е годы – клиническими испытаниями нескольких инновационных лекарств. А заканчивается в 1980-е годы под воздействием главенства рынка над политикой и образованием, когда от бессилия, фатализма или желания отстраниться правительства позволили медицинской промышленности влиять на клиническую науку и задавать направления в диагностировании и уходе.

К счастью, господство рынка установилось, когда человечество достигло оптимальной продолжительности жизни благодаря многочисленным достижениям в технике, политике и социальной сфере. Немногие громкие скандалы, например, вокруг талидомида и еще некоторых других лекарственных средств (Distilb`ene, Vioxx, Mediator, глитазоны и т. д.), убили или нанесли вред тысячам людей, при этом не повлияв сколь-нибудь серьезно на систему здравоохранения.

Медицинские услуги оказываются сегодня огромным количеством исполнителей. Разброс в качестве – от строгих научных протоколов до всевозможных народных средств. Полки супермаркетов переполнены продуктами, этикетки которых расхваливают их лечебные свойства. Каждый вечер программа «Новости» объявляет о скором излечении одного из видов рака или орфанного заболевания. Магнетизм и гадание снова возникают из небытия и делят афиши со стволовыми клетками и моноклональными антителами.

Культура диагностики тоже изменилась, коснувшись двух крайних рубежей нашего общества изобилия. С одной стороны, диагноз стал обязательным; естественная смерть исчезла: врач должен вписать причину в свидетельство о ней. С другой стороны, диагноз перестал зависеть от ощущений пациента, потому что отныне болезни предлагают врачи, даже если больные не имеют никаких симптомов [56] : остеопороз или холестеринемия, аневризмы или рак ранней стадии. Болезни виртуальны, медицина больше не нуждается в больных.

Процитируем снова слова Ж. Кангилема из введения: «Медицина существует потому, что есть плохо чувствующие себя люди, а не потому, что люди узнают о своих болезнях из-за существования врачей». Сегодня это высказывание уже неверно, потому что чаще всего именно врачи сообщают людям об их болезни. Самое удивительное – это покорность, с которой пациенты принимают диагнозы болезней, которыми они никогда не болели.

Мне было бы крайне затруднительно написать новые истории о нулевых пациентах, потому что теперь начало отношений инициирует не пациент. Складывается впечатление, что прежние пары «врач – пациент» исчезли. Пары, где каждый искал другого, разрывавшиеся между наукой и верой, между соматикой и психикой, распадавшиеся и сходившиеся ради пользы клинической науки. Эти рискованные дуэты создали невероятную науку, которая началась много тысяч лет назад с эмпатии, потом развивалась вместе с быстрыми успехами биомедицины, а сегодня буксует из-за мечтающего о бессмертии рынка.

Какими же будут нулевые пары завтра?

Кардиологи либо онкологи и их пациенты? Некоторые из них, возможно, и напишут несколько личных, выдуманных или трогательных историй. Но, постепенно превращаясь в игрушки в руках промышленности, вряд ли они станут двигателями смелых клинических исследований или биологии.

Пары «гериатр – старик» или «акушер – роженица»? Точно нет. Лучшее, на что можно надеяться с их стороны, – это, напротив, уменьшение медицинской активности. Недавнее чрезмерное увлечение медицинскими средствами в этих областях изменило соотношение пользы и риска к худшему.

Пары, состоящие из генетика и больного с орфанным заболеванием [57] ? Таких наверняка будет много. Можно надеяться на достижения в генной терапии, которая пока секретна и рискованна. Эти пары, конечно, напишут героические истории о себе, но они не потрясут здравоохранение, потому что, несмотря на многочисленность орфанных заболеваний, самих больных мало, а история одобряет только те успехи в лечении, которые касаются большого числа пациентов [58] .

Логично было бы предположить, что «великие пары» врачей и пациентов будущего должны образоваться в новых или только созданных областях медицины. Таких по крайней мере две: психиатрия и иммунология. Частота психических нарушений и аутоиммунных болезней постоянно растет. Диагностические гипотезы сменяются безо всякой логики, эпидемиология позорна, патофизиологические исследования невнятны, схемы лечения неэффективны и зачастую опасны. До идиллии далеко; стоит только приоткрыть двери в психоиммунологию, как туда ломятся шарлатаны всех мастей. К тому же любви в паре будут мешать все более многочисленные причастные люди из окружения: государственные и частные страховщики, адвокаты, промышленники, финансисты, журналисты, министерства и мелкие магазинчики. Все эти торговцы узурпировали главную роль.

Так мне теперь рассказывать истории нулевых торговцев? Того, кто сумеет убедить власти зарегистрировать лекарство, способное метилировать один из сотни генов, вызывающих предрасположенность к болезни Альцгеймера, или даже сделать его употребление обязательным. Того, кто предложит профилактику перепадов настроения у подростков. Того, кто предложит лечение сразу от менопаузы и бесплодия. И прочих, на которых не хватает моего медицинского воображения, не такого буйного, как у трансгуманистов.