Чтение онлайн

Когда-то, во времена Всеобщей Неопределенности, мир состоял из вакуума, который следует понимать не просто как пустоту, а как среду, содержащую кванты энергии. В дальнейшем именно они послужили исходным материалом для синтеза элементарных частиц, имеющих массу покоя, и стали причиной сформировавшейся в реальности диссимметрии, а стало быть, и первопричиной зародившейся впоследствии жизни. Данное положение в полной мере соответствовало концепции сторонников Зопплби и в идеале распространялось безисключительно на весь универсум. Да, первоначально мир был симметричным. И в юной вселенной протекали процессы, ныне запрещенные. Впоследствии же, самопроизвольным образом, поскольку природа ни одному из направлений или зарядов предпочтения не отдавала, возникли зародыши олиготропных [70] неоднородностей. В упрощенном варианте образование таких систем можно представить следующим образом. При взаимодействии двух фотонов вполне вероятно рождение (среди прочих продуктов) пары разнозаряженных частиц — электрона и позитрона. А из вакуумных флуктуаций — нейтрона и антинейтрона. Далее, на основе этих “заготовок” возможен также синтез протонов и антипротонов. В целом же, рождается равное число частиц и античастиц. Вслед за тем, видимо, стали образовываться более высокоорганизованные структуры, поначалу простейшие: атомы водорода и антиводорода; возможно, ядра гелия и антигелия. Частицы и ядра рождались, объединялись, аннигилировали и вновь рождались, поддерживая тем самым в вакууме должную концентрацию фотонов (квантов) или иными словами, его “плотность”. Но в какой-то момент сложившееся и существующее неопределенно долго (а может по вселенским меркам и недолго) равновесие случайным образом нарушилось. Именно случайно. Сложись по-другому — мир состоял бы из антивещества (в том виде, как мы его представляем) со всеми вытекающими из такого его устройства последствиями. Такой случайностью, например, могло оказаться отклонение от равенства скоростей рождающихся в равных количествах частиц и античастиц (при формировании нашего мира скорость позитрона оказалась выше скорости электрона). Если в какой-то момент возникнет избыток нейтронов, то протоны (нейтрон плюс позитрон) будут образовываться быстрее и в большем количестве, чем их антиподы (нейтрон плюс электрон). Затем начнется формирование атомов: на них будет расходоваться, чем дальше, тем большая часть изначально “более активных” позитронов, вновь синтезирующихся из фотонов. Так сформировался реальный мир, где легкому электрону, как носителю отрицательного заряда, уже противостоит не такой же легкий позитрон, а массивный протон, у которого больше шансов захватить электрон. Что же касается производимых в таких же количествах позитронов, то все они без остатка расходуются на производство протонов. И мнимая неслаженность в строении вещества оборачивается упорядоченностью: сколько образовалось электронов, столько и позитронов, а значит и протонов. А большинство антипротонов и антинейтронов тут же аннигилируют с протонами и нейтронами, число которых продолжает прибывать. То же касается и атомов антиводорода, которые нейтрализуются синтезирующимися во все больших количествах атомами водорода. Таким образом, из множества возможных вариантов, в числе первых частиц образовались разнозаряженные протоны и электроны. А уже далее из них сформировались атомы водорода. Сначала водород был рассеянный. Потом где-то он стал собираться в скопления. Возникли области повышенной концентрации массы и, как следствие, сопутствующие этому гравитационные и электромагнитные поля. Под действием этих полей часть атомов водорода раскалывалась, после чего, вместе с новорожденными из вакуума протонами и электронами, они разгонялись до частиц высокой энергии. При столкновении опять же с атомами водорода синтезировались более сложные атомы, например, гелия. Они ускорялись, сталкивались, где-то делились, а где-то еще больше усложнялись. Так в космосе, практически из ничего, образовались первые атомы не только легких, но и тяжелых элементов (что, благодаря удару энергопотока колоссальнейшей силы, наглядно, в локальном объеме, а главное, в ускоренном темпе продемонстрировали ловушки Снарта). Далее атомы соединялись в молекулы, а те, в свою очередь, слипались в частицы пыли. Конечно, процесс этот в естественных условиях идет очень медленно. Как известно, плотность межзвездной среды крайне низкая: всего один атом вещества в кубическом сантиметре пространства. И для сохранения в расширяющемся универсуме той же что и сейчас плотности надо, чтобы за год в каждом его кубокилометре появлялся лишь один атом водорода. Вроде бы немного. Но в целом, это немалая величина, потому как из расчетов и многолетних наблюдений следовало, что вселенский реактор способен действовать вечно. Там, где водород сконденсировался раньше, образовались и продолжают образовываться звезды. Где-то газ и пыль еще рассеяны. Но они есть. И когда-то соберутся в туманности.

Наверное, не удивительно, что именно в той экспедиции в душе Шлейсера зародилось ощущение некой сопричастности к этому, некогда развернувшемуся действию. Он и сейчас мог мысленно представить, как тяготение двинуло частицы первоначального хаоса друг к другу, отталкивание искривило их прямолинейный путь, а кривизна закрутила в вихри. Даже здесь, на проклятой людьми и богом Каскадене, за тысячи парсек от тех мест, где когда-то довелось бывать, и совершенно в иной роли, он, при воспоминании о трансгалапе, как бы заново погружался в безначальную даль времени и бесконечную глубину мегастениума…

К исходу первой половины запланированной одиссеи экипаж в достаточной мере освоился в условиях внепланетного обитания. Своим чередом пополнялись информационные терминалы, отстраивались карты, изучались ближние и дальние космообъекты.

В дополнение к бортовому телескопу Шлейсер смонтировал каскад вспомогательных волноприемников, в результате чего не только возросла его разрешающая способность, но и расширился диапазон исследуемого спектра. Разнос ретрансляторов производился по сети сечением сотни тысяч километров, поэтому, учитывая, что скорость сервисных модулей не превышала одного процента от световой, на один только монтаж ушло около трех месяцев. Зато теперь можно было не только осматривать небо, но и слушать “шорохи” звезд, в сколь угодной мере насыщаясь музыкальностью небесных симфоний, различающихся не только шумовым мерцанием отдельных сущностей, но и мерой соподчиненности слагающих пространство геометрических и физических начал.

Иногда, в свободное от работы время, в астрономический отсек заглядывала Сета, и если у Шлейсера было настроение, они (к “неудовольствию” артинатора, который был вынужден прерывать плановые наблюдения) часами обшаривали небосвод в поисках наиболее примечательных диковин.

Орбитальное положение “Ясона” позволяло ему дрейфовать над эклиптикой Бычьей Головы, периодически приближаясь к границе кокона и отдаляясь от нее. С большого расстояния было видно, как края небулы отсвечивают голубым цветом — это подтверждало высокую концентрацию в ее оболочке пыли. Находящаяся за ней и закрывающая без малого половину неба туманность, по всей видимости относилась к другой формации, о чем свидетельствовало ее свечение в розово-красных и зеленоватых тонах, что более характерно для атомов водорода и кислорода. По другую сторону небосвода простиралась межгалактическая пучина, а в ней — скопления блуждающих неоднородностей. На первый взгляд — космический штиль, иллюзия извечной неизменности континуального экзоценоза.

Вместе с тем степень разреженности окружающей среды позволяла с достаточной степенью уверенности выделять из потока излучения флуктуации реликтового фона, обычно с трудом поддающиеся обнаружению. Уровень энергоемкости вмещающего трансгалап пространства, а это область объемом несколько миллионов кубопарсек, свидетельствовал о развитии здесь гравитационной нестабильности, а значит, резких перепадов плотности вакуума и дисфункции переменных “кривизна-координаты”. Такие структуры встречались достаточно часто, прежде всего тяготея к протяженным генерационным швам пространства-времени, трассирующих морщины космоса, но считались малоперспективными даже в качестве транзитных баз из-за сложности транспортации большегрузных леантофор вследствие развития так называемого космоута — продукта “жизнедеятельности” молодых активных звезд и планет в виде “каши” из комет, астероидов, мелкообломочного материала, газопылевых струй и остатков протуберанцев.

В целом, населяющее окрестности трансгалапа и намертво впрессованное в радиационную зыбь скопище звезд мало чем отличалось от типичного представительства своих классов. Яркий и контрастный спектральный макияж предпочитали звезды-гиганты с протяженными атмосферами малой плотности. На визитках звезд-карликов с компактными плотными атмосферами линии спектров затушевывались и размывались.

Дальний космоплан отличался от привычного террацентрического наполнения б'oльшим развитием туманностей. Каких только вариантов среди них не отмечалось: первичные, экзогенные, метаморфогенные, изоморфные, ксеноморфные, сферические, эллиптические, волокнистые, амебовидные, инсектовидные… Чувствительность оптической части телескопа позволяла ему отзываться чуть ли не на каждый фотон. Правда, в таком случае экспозиция наблюдений за отдаленными объектами растягивалась на многие часы. Зато, попутно фиксируемые таким способом неоднородности реликтофона, позволяли представить, как было распределено вещество в пределах исследуемой области пространства и как изменялась его кривизна, по крайней мере, в течение последнего миллиардолетия. Становились видимыми и водородные сгустки, мигрирующие на окраинах галактики, и лишний раз подтверждающие, что ее формирование еще далеко не закончилось. В целом же, ничего выдающегося, кроме разве что, карликовых сфероидальных галактик с малым числом видимых звезд в кернах и большим содержанием пекулярного темного вещества, которое не проявлялось ни в одном из диапазонов и обнаруживалось лишь по гравитационному воздействию на соседние объекты. Они тяготели к так называемым “узлам экстравертивной инвариантности” — областям пространства с неизменной плотностью синтезируемой вакуумными флуктуациями материи — и в известной мере проливали свет на сложноупорядоченную структуру универсума, который, кстати, некоторые специалисты любили сравнивать с полотном, сотканным из отдельных волокон — струн. Что же касается квазаров, то они так и остались на границе видимости. Это лишний раз напоминало о том, что, возможно, они — оптическая иллюзия или же отражение от ограничивающих континуальную развертку событий, происходивших в местной системе галактик миллиарды лет назад.

Планомерные наблюдения за космофоном не выявили в потоках космических частиц существенной доли антиядер, что подтвердило отсутствие в числе источников излучения структур, состоящих из антивещества.

А вот данные пиранометрии не могли не привлечь внимания. Дело в том, что в большей части галактического пространства из-за высокой радиации нельзя находиться без защиты. Казалось бы, здесь, в окрестностях WBY77+30, обстановка должна быть иной, так как гигантский пылесборник-трансгалап в силу своей молодости, а значит и слабого проявления полиморфизма, выражающегося в степени отличий одних явлений от других, должен был, играя роль подобия антирадиацинного щита, поглощать значительную часть энергии проходящих сквозь него лучей. Но ничего подобного не происходило. Более того, показатель энергоемкости исходящего с той стороны небосвода потока излучения упорно держался на уровне “выше среднего”. Артинатор, ссылаясь на посылы тенденсаторов и моделируя все возможно-невозможные комбинации, неоднократно напоминал о некоем, таящемся в недрах косной материи несоответствии. Но расшифровать эти предупреждения никто не мог. Не придумав ничего лучшего, предположили, что внутри трансгалапа есть какие-то невыявленные активные области, которые излучают не только ядра водорода или гелия, но и более тяжелых элементов. На том и успокоились. Тогда, целиком полагаясь на мощь “Ясона” и собственные силы, никто и думать не знал, что все окажется не так, и в скором времени, следуя ориентировке “зет”, соответствующей крайней степени трансцендентности, экипаж будет вынужден не то что свернуть работы, а в полном смысле спасаться бегством…

Оторвавшись от воспоминаний, Шлейсер вздохнул. Да, судьба действительно благоволила им, лелеяла, пестовала. И они думали — так должно быть всегда. При самых мерзопакостных раскладах. И не уставали ее испытывать. А что теперь?.. Разбитая, изломанная жизнь. Сумятица в душе, сродни разлившемуся за окном ненастью. Эх-х!.. Понимая, что в это предрассветное время нет смысла куда-то торопиться, он еще раз вздохнул и, пытаясь не терять последовательность мыслей, снова обратился к прошлому…

…Несмотря на то, что кампиоры превратили телескоп в сверхгигантский рефлект-интерферометр, его возможности не позволяли с достаточной степенью надежности выделять прямыми методами около — или межзвездные объекты земного размера, удаленные более чем на пять-шесть световых лет. Такое искусное действие не соответствовало уровню технологий космоцива, ибо его можно было сравнить разве что с попыткой разглядеть с Земли блоху на лунном реголите, да еще и при слепящем встречном свете. Хотя, по правде говоря, теория в этом плане не ставила ограничений. Законы оптики универсальны — как и гравитация. И если электромагнитный сигнал когда-то откуда-то вышел, то в природе должен быть заложен и принцип, по которому его можно расшифровать. В целом же, за все время астрономических наблюдений ничего нового в поиске экзопланет не придумали. По-прежнему, главными методами считались: нейтринный, инфра-фотометрический и гравитационный. Уровень колориметрического разрешения телескопа позволял сканировать звезды 50-й величины, что примерно в миллион раз слабее расположившегося в области небулярного апекса звездного скопления GL784chs. Единственное, что вызывало сожаление, так это отсутствие возможности воспроизвести структуру нейтринного потока. Для такого телескопа необходим был, по крайней мере, один компактный объект планетарного разряда, а таковых поблизости не было.

Доступные наблюдению планеты, а их набралось около десятка, располагались по обрамлению звездных гало в виде светящихся точек желтого, красного, белого и голубого цвета. У многих имелись атмосферы, но ни на одной не была обнаружена вода в жидком виде.

Отдельную часть программы составлял раздел по изучению малых небесных тел. На то были особые причины. После того, как мегаастероид-невидимка “поцеловал” Юпитер, оставив после себя “след” в три земных диаметра (это случилось еще до рождения Шлейсера), террастиане испытали шок, сравнимый разве что со взрывом соседней звезды или провалом Луны в микроблему. С тех пор, согласно постановлению командования СБКС, места в космосе, где отмечались скопления будь каких ксенокластов, обретали статус полигонов, на которых отрабатывались методы отвода с траекторий или уничтожения “космических бомб”, и всем экспедициям, независимо от специализации, при обнаружении таких мест вменялось в обязанности проведение учебных действий по нейтрализации условно опасных объектов.

В принципе, вероятность встречи двух массивных тел в зрелых звездных системах, в том числе в поясе Койпера, в облаке Оорта или в других подобных им местах, исчезающе мала, потому как за миллиарды лет там уже столкнулось и раскололось почти все, что должно было столкнуться и расколоться, а оставшийся материал движется по синхронным траекториям, исключающим взаимодействие. Иное дело системы молодые, тем более такие гиганты, как трансгалап WBY77+30.

Подавляющая часть имеющихся здесь аккреционных сгустков, в том числе комет и астероидов, находилась внутри кокона Бычья Голова и тяготела к плоскости эклиптики, в чем аллонавты имели возможность убедиться, побывав внутри небулы. Казалось бы, в межзвездье не должно быть никаких блуждающих объектов и даже пылевых частиц. Пыли действительно не было. Тем не менее, тенденсаторы несколько раз отмечали способные представлять опасность ситуации, вызванные сближением стационара с достаточно крупными, дрейфующими во внешних гравитационных токах средоточиями масс, траектории которых расчету почему-то не поддавались. Этими ксеноформами, в самом общем смысле слова, занялись сразу же, как только отладили телескоп.

По истечении двух месяцев наблюдений, состав ближайшего окружения был детально изучен. Среди обследованных астероидов преимущественно отмечался рыхлый конгломерат, легко рассыпающийся даже от незначительного воздействия. Но попадались и монолиты. Нередко отмечались кратные, в основном бинарные системы, размер компонент которых колебался от сотен метров до сотен километров. Если траектория астероида пересекала пылевое облако, то, вращаясь, он увлекал за собой пыль, которая затем оседала пластами и увеличивала его объем, порой до двух и более раз. Издали такое эфемерное образование казалось прочным и нерушимым. Но стоило лишь дунуть выхлопом или ступить на его поверхность, как тут же взметались пылевые тучи, которые надолго зависали над ним. Однажды, когда Астьер возился с одним из готовящихся к пуску маяков-космодуляторов, мимо проскользнул метеоритный рой. Пилот догнал его и обследовал. Рой состоял из остроугольных сильно метаморфизованных обломков силикатов в обрамлении пылевых фестонов. Казалось бы — ничего примечательного. Но следы стороннего воздействия на камень в разреженном межсоляриуме не могло не удивить. Видимо, когда-то и где-то эту “компанию” основательно “припекло”, да так, что обломки полностью перекристаллизовались.