Чтение онлайн

Отсюда очевидно, что скорость эволюции имеет мало чего общего с физическим временем вселенной и скоростью его хода. Поэтому, казалось бы, инфинитум должен быть насыщен не только молодыми, но и преклонных лет цивилизациями. Но экспансии ВЦ нет. И никто не знает, что тому причина. Есть только домыслы на уровне религиозных догматов, да еще тьма ничего не объясняющих инфортационных казусов. Из всех возможных вариантов удобнее всего было бы считать, что развитие высших форм жизни несовместимо с окружающими террастиан условиями. Для них континуальный смог — что для нас отхожее место или свалка мусора. Но куда же они тогда подевались? Действительно переместились в подпространство?.. микромир?… другие измерения?.. Ступили на путь эмерджентной эволюции[108], оборвав тем самым связь с породившей их обителью?..

Но если и так, то должны же от них остаться какие-то отпечатки? А их тоже нет. Ни одно космотомическое устройство до сих пор не обнаружило ни признаков каких-либо актов божественного творения, ни пространственных или позапространственных “экслибрисов”, ни следов жизнедеятельности высших существ, ни самих таких существ или их остатков.

Не нашла подтверждения и концепция суперформатного мыслеполя, будто бы пропитывающего континуум в виде некой метаструктуры, нейронная ткань которой складывается из “космостелл-мегаатомов”, внемасштабных струн и субвакуумных сверхпроводящих инфорт-мембран.

Словом, сигналы послужили Снарту как бы соломинкой, за которую он ухватился в надежде хоть как-то оправдать угробленное на витатестирование время. Излучение исходило из глубины скрывающегося за дипластумом звездного скопления, значащегося в кадастре под названием асторг NGC-4215M и отделенного от галактического керна изрядным шматом пустого пространства. В этом направлении всегда что-то происходило. Космогонисты, занимающиеся изучением эволюции звезд, на чем свет честили таинства, творящиеся в местах скученности масс, в том числе и не диагностируемой материи. О таких паранормалах почти ничего не знали, почему и не отваживались посылать туда пилотируемые корабли. Автоматы же не возвращались. Связь с ними обрывалась сразу после материализации посыла в приемных фильерах TR-каналов. Исходя из этого, разглядеть что-либо, кроме общего распределения масс не удавалось. Гравитационные помехи и неизвестно чем вызванное расщепление волновых потоков настолько искажали картину, что выделить какие-то детали или хотя бы ориентировочно классифицировать находящиеся там объекты, было невозможно. Обходились лишь тем, что удавалось получить из противоречивых расшифровок телескопических экспозиций, а также из того, что могли домыслить исинты. Задача была не из простых, да пожалуй и вовсе неразрешимая. Вообще-то такими вещами занимался спецотдел криптосерча при ТИВЖе. Прослушивание космоса велось везде, где только предполагалось существование планетных систем. Для каждой из включенных в поисковую сеть звезды частотный спектр распределялся более чем на два миллиарда каналов. Чтобы обрабатывать такой объем информации требовались усилия стационарного гипер-компа, чего в распоряжении Снарта конечно же не было. Даже для обработки одних лишь обнаруженных им сигналов артинатору потребовалось бы не меньше месяца непрерывной работы. Наверное, Снарт просто увлекся, что с ним не раз бывало, и перестал адекватно оценивать обстановку. Даже раз за разом выдаваемая исинтом абракадабра из невразумительных символов, иероглифов и знаков не смущала его, а только заставляла с еще большим упорством закапываться в сонм бесчисленных, но скорей всего ничего не значащих связей.

Как только Шлейсер понял что к чему, он сразу вмешался и предотвратил попытку универсала узурпировать вычислительный потенциал “Ясона”. По его распоряжению все разработки, не касающиеся главных тем были законсервированы, а информацию о NGC-4215M, его координаты и обобщения Снарта относительно космотопологического эогенеза инфортировали на Землю. Пусть там и разбираются…

Согласно положениям ГУРСа продолжительность прелиминарных, то есть рекогносцировочных экспедиций, как правило, не превышала двух лет системного времени. Обычно они завершались в срок. Сокращение или продление программ допускалось лишь в исключительных случаях. Срыв задания, независимо от причины, рассматривался как событие чрезвычайное. Провинившихся могли уволить, разжаловать или сослать в какую-нибудь “тмутаракань”. При этом ответственность за провалы неизменно возлагалась на самих аллонавтов. Но как можно требовать ответа на то, чего в большинстве случаев никто ранее не знал и даже не представлял? Отсутствие чего-либо нельзя доказать. Доказываются только положительные утверждения. А значит, доказать можно только присутствие разряда каких-то явлений или факторов, способствующих проявлению негативных последствий от этих явлений, но никак не гарантию предохранения от вызванного ими отрицательного воздействия.

Казалось бы, все это понимали. Но традиционно сложившиеся в косморазведке нормы отношений не позволяли выносить такого рода вопросы на уровень дискуссионного обсуждения. Поэтому и карали по всей строгости, невзирая на личности, должности и уровень социальной значимости.

Шлейсеру с его рисковыми партнерами в этом отношении везло как никому. Более того, после казалось бы провальных экспедиций к Солнцу и пелленариуму Фоггса, они не только не получили взысканий, но по данным TG-рейтинга упрочили на несколько позиций свой статус. Несмотря на ряд грубых ошибок, руководство ГУРСа и подведомственной ему службы ЭкспоКосма согласилось с выводами экспертов. Главное, не пострадал “Ясон”. Кроме того, по мнению экспертов экипаж всякий раз блестяще выходил из нестандартных ситуаций (к счастью, в Центре не все знали) и провел ряд уникальных наблюдений редчайших космофизических явлений.

Да и здесь на Геонисе тоже вроде бы все складывалось удачно. Только вот найти бы признаки жизни! Или на худой конец запустить биохимический реактор, очистить атмосферу. А потом уже пусть другие думают, разрабатывают программы, налаживают технологии…

Прошло всего три месяца, а кампиоры уже чувствовали себя вконец измотанными. Ни один из вариантов матричного моделирования не мог воссоздать сдвиг в ту или иную сторону от существующего здесь веками преджизненного равновесия. Как ни пыталась Грита путем электромагнитной и гравитационной инициации запустить механизм самосборки простейших биоэлементов, никакой совместной адсорбции необходимых атомов на фрагментах минералов, в газовых и паровых смесях, в растворах и метакоацерватах, никакого оживления синтезированных и казалось бы полностью подготовленных к началу биодвижения органокомплексов не происходило. Давно созревшая “яйцеклетка” почему-то не желала “оплодотворяться”, а может и не имела на то возможности.

Как ни пыталась Грита создать путем подбора взаимоисключающих признаков автосистему, способную обеспечить собственную жизнедеятельность, как ни старался Снарт разобраться в мешанине латентных гармоний, тональностей, тембров и модуляций — дело не шло дальше элементарного фотолиза, иначе говоря ионизации, окисления и распада органомолекул под действием света.

Ничем завершилась и очередная попытка свалить в одну кучу набор аминокислот и ферментов с целью полимеризовать из этой смеси хотя бы простейшие белки. Не помогли ни биоумножители, ни активаторы диссимметрии.

Понимая, что любое витакинетическое начало, прежде всего должно быть каким-то образом выявлено, а затем и классифицировано, никто толком не представлял, а что собственно и на какой основе надо искать и классифицировать. Поэтому, как и раньше, наблюдались и диагностировались лишь зеркальные, а не киральные структуры. А то, что происходило за рамкой оценки сознания, оставалось только предполагать. Возможно, формирующиеся на первом этапе квазибиоценоза соединения, тут же разрушались хаотическим движением молекул или, будучи вовлеченными в еще более сложные образования, оказывались не в состоянии компенсировать рост энтропии…

Вот и в этот раз исходный стром спрессовался в полутвердое вещество типа битума. Теория “запуска жизни” при всей ее внешней привлекательности, но фактически базирующаяся на иезуитски выверенной многозначительности схоластических постулатов, получила очередную пробоину, наглядно продемонстрировав пустоту и нелепость, пусть даже и диаметрально отличающихся от норм неопозитивистского эмпиризма формулировок. Во всех случаях, в какие бы космические дали не забирались аллонавты и каким бы образом не складывался там формат вселенского эндоценоза, посланцев террастиан продолжал преследовать один и тот же неуловимый чувствами, недоступный сознанию паралогизм. И здесь, на будь трижды проклятом Геонисе, антиэнтропийный принцип витагенеза тоже ни в какую не хотел проявляться. Суть предисходного базиса продолжала оставаться неясной.

— Ну, кто?.. Кто объяснит мне, откуда берется жизнь, — пробормотала Грита, вытряхивая на каменистый грунт содержимое последней партии кювет. — Что я скажу в ТИВЖе? Как объясню кураторам свою неспособность подобрать хотя бы пару пространственно совместимых структур?..

У Гриты имелись основания так думать. Название темы диссертации, а она с блеском защитила ее восемь лет назад, с трудом укладывалось в половину страницы печатного текста и в предельно упрощенном варианте выглядело так: «К вопросу о происхождении жизни: воссоединение в единую систему синтезированных из высокомолекулярных органических соединений белков и нуклеиновых кислот». Вторая диссертация — докторская — работа над которой близилась к завершению, уже в большей мере соответствовала избранной ею специализации. Тема в вольном изложении звучала так: «От естественного синтеза углеродсодержащих соединений в космосе до естественного оживления первичных эогенных гетероструктур в постаккреционный период формирования планет». Оставалось всего ничего — подтвердить теоретические разработки практикой. С этой целью Шлейсеру и передали право на исследование Геониса, а Грите (главным образом благодаря ее родственным связям с Маккреем), Совет предоставил полную свободу действий, фактически выдал карт-бланш на все виды виталогических изысканий, независимо от их масштаба, направленности и содержания. Высокое доверие подразумевало и столь же высокую меру ответственности. Отрицательный результат не только мог отразиться на ее личной карьере, но и грозил поставить под сомнение способность команды “Ясона” решать такого уровня задачи.

Шлейсер, здраво оценивая состояние дел, не мешал Грите. Он с головой ушел в свою часть работы и кроме общего руководства программой старался никого не обременять излишним вниманием. В довершение своих исследований ему удалось найти ковровое, чуть ли не в четверть планеты месторождение золота и серебра, главной особенностью которого было то, что металлы в рудах распределялись исключительно в виде тонкодисперсных агрегатов и в большинстве случаев, несмотря на сверхвысокие концентрации, невооруженным глазом не определялись. Такая особенность руд в известной мере снижала их качество, но запасы проявлений оказались настолько велики, что специализирующиеся в этой отрасли компании немедленно ими заинтересовались.