Чтение онлайн

Остается только растерянность и грохочущее в ушах сердце.

И я не отступаю — меня толкают назад, наступают, тесня к стене.

— Ты… — дальше местоимений у меня уйти не получается, дальше холодных кирпичей, что упираются в лопатки, тоже.

Все, тупик.

Ловушка.

— Согласен, на «ты» перейти давно пора, ла-ги-за, — мягкое обращение, почти нежное, и жесткому взгляду оно противоречит.

Не подходит злой усмешке.

И свободной руке, что требовательно приподнимает мой подбородок, исследует и границу нижней губы очерчивает, останавливаясь на ямке под ней.

— Давай сделку, ла-гиза, — вкрадчивый шепот оглушает, а темный взгляд опускается, скользит, задерживаясь на губах, и снова возвращается к моим глазам.

И он смотрит слишком откровенно, понятно без слов.

— С тебя поцелуй, — он склоняется совсем близко, обжигает кожу дыханием и губами, и невесомые поцелуи прокладывают линию до самого уха, — с меня извинения. Согласна?

Вопрос звучит со смешком, путается в волосах, и прерывистый вздох у меня вырывается сам.

Он запредельно близко.

И я ненавижу окутывающий меня жар, без которого мне теперь будет холодно, ненавижу аромат сигаретного дыма, арктического холода и туалетной воды, которой уже пахнет от меня и которую я пойду искать с фанатизмом самого преданного фаната.

Я ненавижу себя, потому что знаю все это наперед и потому что… согласна, и даже без сделок. Вот так глаза в глаза, считая до пяти, я готова признать, что Лавров Кирилл Александрович мне нравится, что от его улыбок ритм сердца срывается к черту и что один пристальный взгляд и я хочу увидеть этот взгляд на обнаженной коже.

Раз, два, три, четыре, пять… я поворачиваю голову в его сторону и произношу на выдохе:

— Извинитесь перед сусликами, Кирилл Александрович.

Руку вырвать получается легко, он сам отпускает меня. А я все равно его отталкиваю и, стаптывая кеды, не прощаясь вылетаю из квартиры.

Тоже легко.

Я бегу почти до остановки, вот только меня никто и не пытается догнать, потому что бежать в первую очередь надо… от себя, да, Дарья Владимировна?

К стене подворотни я прислоняюсь без сил и сразу отскакиваю, как ужаленная. За расползающимся по спине холодом теперь есть воспоминания.

Чересчур свежие.

И, остервенело растирая слезы, стирая призрачные прикосновения, я с трудом набираю номер Лины.

— У тебя в загашнике полбутылки красного с субботы, — она отвечает после пятого гудка и заговорить я ей не даю. — Я буду через час.

Отключаюсь я тоже поспешно, и не перезванивать с расспросами у Лины хватает ума.

Мне не до ответов.

Они пугают.

В кабинете холодно.

И открытое окно — насмешка, как и синие глаза, что смотрят пристально, следят за каждым движением.

Я подхожу медленно, огибаю стол и встаю рядом.

Глаза в глаза, и облако дыма мне выдыхают в лицо.

— Почему? — я хмурюсь и вглядываюсь.

Острые скулы, острый взгляд, искривленные губы и запах сигарет напополам с парфюмом.

Сделка с поцелуем — очередная насмешка с издевкой, развлечение или… или что? Зачем ты это предложил?

Ты ведь знаешь, что у меня есть Лёнька. Ты сам называешь его принцем. И ты злился, когда предлагал тебя поцеловать.

Почему?

— Захотел? — очередная усмешка, отброшенная щелчком сигарета, и на подоконнике я оказываюсь незаметно.

Слишком быстро.

И обжигающий холод больше не страшит, ты слишком близко, вклиниваешься, не давая сомкнуть колени, и обжигаешь одним взглядом гораздо сильнее снежного ветра.

— Я люблю Лёньку.

Жалко, неуверенно и дрогнувшим голосом.

Я сама себе не верю в этот момент, а ты тем более.

Еще одна усмешка, и поцелуй выходит стремительным, жадным, почти болезненным. Ты снова злишься, наказываешь…

Только кого?

Себя или меня?

Меня не получится, мне мало, и я хочу больше и большего. Даже если это просто развлечение. На раз, чтобы избавиться от иллюзий и наваждения, переболеть, забыть и вернуться к Лёне. У нас ведь с ним серьезно, а с тобой просто сумасшествие.

А сумасшествие принято лечить.

Да, это лечение, исцеление, а не измена.

И тебе нельзя отстраняться, когда я почти справилась с рубашкой, расстегнула все пуговицы, нельзя убирать руки с моей груди и перехватывать мое запястье, когда я хочу провести пальцами по линии татушки, рассмотреть наконец ее.

— Все еще уверена, что любишь своего принца? — и это прерывисто дыша тоже спрашивать нельзя, потому что я шарахаюсь назад, теряю равновесие и падаю…

Падаю очень больно и очень громко.

Звучно.

И почему-то сверху раздается недовольный голос Лины:

— Да твою ж дивизию, Даха! Четыре ночи…

— Утра… — я поправляю машинально, выпутываюсь из одеяло, с которым и свалилась на пол, и реальность прокрадывается в замедленном режиме.

Сон.

Лавров — это сон, слишком реалистичный до горящих губ, но сон.

А я у Лины.

В огромном доме, что застыл в причудливом переплетении современных многоэтажок и частного сектора с полуразвалившимися домами позапрошлого века.

Помпезные рублевочные дачи затесались тут же.

И я вчера оказалась у ворот одной из таких дач. За кованной изгородью слышался детский смех и звонкий лай собак.

Мал мала меньше в тройном количестве — Нико, Гриша и Миша — и собакены леонбергеры в двойном — Бад и Вюрт. И вся эта дружная компания затоптала бы меня, если бы не Этери Ревазовна.

Мама Лины вышла на террасу и одним тихим: «Мальчики» поменяла траекторию движения всех пяти мальчиков. Я выжила, но все равно попала в рай под названием хамам, а потом меня усадили за стол и накормили имеретинскими хачапури, какие бывают только в Кутаиси.

И спрашивать «девочку» о чем-либо Этери Ревазовна волнующейся Лине запретила шепотом, объявив, что девочка расскажет все сама, когда придет время.

Время, кажется, пришло сейчас.

— Иди в баню! — Лина огрызается, и ее всклоченная голова появляется в поле зрения.

Она свешивается с кровати и сердито сообщает:

— Нам вставать через два часа…

— Скажи, что я не влюбилась.

— Не влюбилась, у тебя просто поехала крыша. Не переживай, в нашей академии это часто бывает. Ты не первая и не последняя. Лукич хвастался, что мы в тройке лидеров по схождению с ума.