Чтение онлайн

— Даш… — Яна выдыхает едва слышно и слезы с отчаяньем в ее голосе слишком отчетливы.

И да, Лавров, если его там не убили, убьет нас.

[1] Б. Заходер «География всмятку»

Грелку одалживает Алла Ильинична.

Пипетку.

И молоко, оттеснив меня от плиты, греет она же, смешивает с яйцом и размеренно рассказывает:

— … Саша мой, царство ему небесное, был страстным охотником. И друзья его такие же. Поголовье уток каждую осень уменьшали знатно. Перовцы, — она качает головой, оборачивается, и на ее губах играет тонкая улыбка, далекая, — я их так называла. Охотники на привале кисти Перова. Саша обижался все двадцать семь лет брака. И все двадцать семь лет у нас были собаки. Русская спаниель, он признавал только их. Мальчиков, а ему однажды девочку подарили. Отказаться было нельзя, так Саша Герду отдал мне…

Алла Ильинична замолкает, и ее взгляд затуманен воспоминаниями:

— Мы после нее сук никогда и не брали больше, до сих пор болит… Герда умерла во время родов, четверо щенят оставила и все…

Я под неодобрительный взгляд Аллы Ильиничны расположилась на подоконнике, а прибежавшие суслики устроились по обе стороны от меня. Слушали заворожено и на кутят, что соседка Лаврова строго приказала мне греть собой и поить глюкозой, смотрели, трогали осторожно пальцами, и после слов Аллы Ильиничны мы с монстрами начинаем пыхтеть одинаково печально, шмыгаем носами.

И Яна спрашивает взволнованно:

— Баб Аля, а наши щенки ведь не умрут?

— Не умрут, — Алла Ильинична заверяет и молоко, проверяя, на запястье капает, — мы им не дадим. Мы их сейчас накормим.

И спать уложим.

В плетенную корзину.

Ее тоже приносит Алла Ильинична, качает головой и поджимает губы. Выговаривает с горечью, пока суслики убегают наверх искать старый свитер Яна вместо подстилки:

— Нелюди, выкидывать животных… не понимаю, да утопить лучше, чем оставить медленно умирать. Им ведь двух недель даже нет…

Нет.

И что делать с ними я не представляю, и любопытной Алле Ильиничне, что выкатилась из квартиры, стоило нам только выйти из лифта, искренне благодарна.

У меня животных никогда не было.

Даже когда в нашей жизни появился па с Димкой, собак и кошек заводить не разрешили. Оба. Почти синхронно и с одинаковыми аргументами.

Ибо в сознательность ни меня, ни Димыча они не верили, а у самих времени заниматься собаками-кошками и прочими домашними питомцами не было.

«Дети, с нашим образом жизни вы максимум себе можете позволить собаку, плюшевую, — вздыхала мама, — даже за хомяками и рыбками нужен уход. И никто из них жизни с нами не заслужил, пожалейте животинку. Вы даже кактус засушили…»

Кактус был самым весомым аргументом, после которого мы соглашались, что живое создание — это ответственность.

Большая.

Особенно, если собака, которую помимо еды и прививок надо еще и выгуливать. Ежедневно, по любой погоде, утром и вечером.

А щенков, как сказал всезнающий гугл, к тому же кормить следует каждые два-три часа, что невозможно и некому.

И Кирилл Александрович за притащенных в его квартиру кутят меня все же прибьет.

Наверное.

Когда появится…

— Не отвечает? — Алла Ильинична, кормя щенков, спрашивает мимоходом, перехватывает мой взгляд, обращенный к молчаливому телефону.

— Нет, — я давлю ненавистное волнение, но к окну подхожу и истуканом застываю.

Nein, ne, нет.

Черная женщина, словно из детской нелепой страшилки, ушла столь же незаметно, как и появилась, исчезла.

И Лавров тоже.

— Она с обеда тут ходила, — негромко и неохотно произносит его соседка, — Татьянка с ней разговаривала. Мамаша Владика, с которым Ян тогда подрался.

Светлые волосы, рыбьи глаза… сорока, я помню.

— Надо было сразу тебе сказать, а я запамятовала да и значение не придала, — Алла Ильинична продолжает со вздохом, — кто ж знал…

Никто.

Я мысленно соглашаюсь и от окна заставляю себя отвернуться. И скрежет замка первыми слышат суслики, перестают медитировать над уснувшими щенками, выскальзывают тихо в коридор.

И на Лаврова приглушено и возмущенно шикают.

Детей — особенно собачьих — будить нельзя.

— Мне, пожалуй, домой пора, — Алла Ильинична из-за стола поднимается степенно и корзину с кутятами берет. — Думаю, им пока лучше будет у меня. Время кормить у меня есть, и заботиться в отличие от вас я за такими крохами умею.

Умильная улыбка, обращенная сопящим щенкам, с Аллой Ильиничной не вяжется, и строгий взгляд в мой адрес успокаивает:

— Но подрастут — заберете. В моем возрасте собаки — это лишний повод к гипертензии…

Она причитает, собирается умирать, грозит указательным пальцем потолку, возводит туда же густо накрашенные глаза.

Манерничает.

И улыбку приходится прятать.

Мнение о соседке Лаврова незаметно меняется само, и любопытство со сплетнями в ее исполнение уже не раздражают. И вопрос к Кириллу Александровичу, что пить — Кирюша, я опять забыла: каптоприл или лизиноприл?! — тоже вызывает улыбку.

Которая сползает, когда суслики увязываются с ней, им надо убедиться, что кутята размещены с удобством и спокойной ночи пожелать им тоже надо.

Они уходят, и с мрачным молчаливым Лавровым я остаюсь наедине.

— Дарья Владимировна, скажи, что Алла Ильинична обзавелась щенками и притащила их вам похвастаться, — Кирилл Александрович предлагает со смесью раздражения и надежды.

Кладет ключи на тумбу, и сказать, как он просит, мне хочется, инстинкт самосохранения настаивает, но…

— Почти, — под хмурым взглядом отвечаю честной и оптимистичной золотой серединой, — пока они точно поживут у нее, Кирилл Александрович.

— Штерн…

Взглядом по мне режут, и объяснять приходится:

— Ну мы их с сусликами нашли, пока вы там… Они совсем маленькие и они могли умереть, мы же не могли оставить их на улице, Кирилл Александрович! — я чащу и невольно сторонюсь, когда он приближается.

Вот только Лавров едва заметно усмехается и проходит мимо, удаляется, и мое обещание летит ему в спину:

— Я… я сама их пристрою, развешу объявления и найду им хозяев. Вы не волнуйтесь, Кирилл Александрович.

Он останавливается у кабинета и снисходительной насмешкой меня одаривает:

— Я не волнуюсь, Дарья Владимировна.

Дверь кабинета закрывается тихо.

И насмешливо.

И волнуюсь уже я, точнее бешусь.

Противный, непробиваемый, самоуверенный гад… раздражает и швырнуть в него хочется телефон, чтобы посмотрел сколько раз я звонила и писала.

Два часа.

Его не было больше ста двадцати минут, что в секундах выйдет запредельно много, и я с уверенной улыбкой уверенно успокаивала монстров и говорила, что их ненаглядный дядя уехал по срочным делам — машина ведь тоже исчезла — и с ним все в порядке.