Чтение онлайн

— Успокоила. Мы уже три года универ, а не академия.

— Шило на мыло не меняют, — Лина заразительно зевает и жалобно просит. — Давай спать, а?

— Я не могла влюбиться в него. Он вечно язвит, издевается и считает меня ребенком. Он сам себе на уме, и я абсолютно его не понимаю. И не хочу понимать! И… и даже если влюбленность… влюбленность — это не любовь! Явление проходящее, у всех бывает, просто надо переждать. Чего ты смотришь?!

— Спать хочу, — она невозмутимо поводит плечом и смотрит, пожалуй, с сочувствием, — но ты продолжай, вдохновенно глаголешь…

Упавшую со мной подушку я кидаю в нее, и Лина со смехом перекатывается, уклоняясь.

— Может ты встанешь с пола, а, Даха?

— Нет, — я огрызаюсь и, сев, отворачиваюсь к окну, за которым уже рассвет, — ты не понимаешь…

— Не-а, — она охотно подтверждает.

— Я… я с Лёней столько времени, он ведь меня вытащил тогда, и без него меня бы здесь не было… — я говорю глухо и, подтянув колени к груди, крепко обхватываю их руками.

Я не люблю вспоминать.

Особенно лето после десятого и одиннадцатый класс.

Школа с углубленным изучением иностранных языков. Я сама упросила меня в нее перевести, когда мы купили новую квартиру и красивое бежевое здание с серебристой табличкой «Гимназия № 37» оказалось буквально через дорогу.

Что шло ниже после номера меня интересовало мало, я не думала тогда куда буду поступать и особых склонностей к чему-либо тоже не имела.

Поэтому… языки?

Ладно.

Английский, как везде.

Немецкий. Его со мной учила еще мама, ибо она была из семьи обрусевших немцев и знать немецкий считалось хорошим тоном, пусть из всей семьи и остались только мы с ней.

И третьим, скача от радости, я выбрала имеющийся чешский.

После чешского «Гимназия № 37» меня устроила окончательно и полностью. И до конца десятого класса устраивала, пока все бурно и с блеском в глазах не начали почти ежедневно обсуждать, кто и куда планирует поступать.

Дашка, а ты куда думаешь?

Весело спрашивали у меня, а мне хотелось зажать уши руками и затопать ногами, как маленькому ребенку, потому что никуда.

Я не хотела никуда поступать.

Я не любила языки на столько, чтобы связать с ними свою жизнь. Вот только… помимо них я знала хорошо лишь химию, поскольку нашей химической Гаргоне было плевать, что учит она натуры тонкие и гуманитарные и что химия ее в жизнь никому не пригодится.

Пригодилась.

Мне.

Мама с па после лета скандалов запихнули меня к репетитору по биологии и в заявлении кроме языков, обществознания и стандартных русский-математика заставили писать еще биологию и химию.

На всякий случай.

Для этого же случая выбили мне целевое от больницы.

«Раз никуда не хочешь, — строго и сердито первый раз в жизни сказал па, — подашь документы и в медицинский. Хуже не будет. Там учат всему и случись что в жизни с таким образованием не пропадешь».

Справедливо.

И свою ненависть к медицине, которая отобрала у меня маму, а затем и па, и о которой я знала слишком много, чтобы хотеть в неё идти, я оставила при себе.

И, поставив в конце целевого договора — пятилетней кабалы — подпись, я послала всех к черту и ударилась во все тяжкие под названием клубы и сомнительные вечеринки.

Мне было тошно и от себя, и от всех своих счастливых одноклассников, что знали чего хотели. Я вот не знала и в будущем себя никем не видела.

Наверное, я бы оправдала страхи родителей и Димыча и закончила бы плохо, но в один из дней ноября в клубе Ника, куда похвастаться возможностью прийти я привела своих приятельниц, я увидела Лёньку.

Он сидел у барной стойки, в костюме.

Пиджак, галстук, брюки со стрелками, прическа волосок к волоску.

Дорогие часы.

Из общей толпы Леонид Аркадьевич выбивался сильно, поэтому на него мы и поспорили. Подойти и познакомиться.

Что может быть проще, после двух текил?

Честь знакомиться выпала мне, и мы познакомились, а потом разговорились и Фрейлиграта в оригинале по дороге до моего дома я оценила.

«Люби, пока любить ты можешь[1]…»

Позже Лёня уверял, что это был единственный поход в клуб, и он сам не знает, почему согласился в тот день составить компанию своим однокашникам, отмечавшим сдачу сложного зачета, и почему заговорил со мной.

Я ведь сначала ему совсем не понравилась.

Но на следующий день он появился у ворот школы и позвал гулять, а я через три месяца позвала его на день рождения и познакомила с родителями.

Им он понравился, хотя бы потому что с появлением Лёньки я перестала пропадать в клубах, ненавидеть всех из-за загубленной жизни и общаться не пойми с кем.

Я стала учиться, ибо Лёня как-то сказал, что на финансы и управление грызть гранит науки его отправил отец. У него своя компания и ему, Леониду Аркадьевичу, ее потом наследовать, поэтому экономический.

Чистый расчет, никакого желания и романтики.

И меня почему-то это успокоило, смирило с неизбежным.

Заставило явиться и написать все экзамены в июне, а в конце июля я растеряно созерцала свою фамилию в списках зачисленных.

В мед.

Без вариантов, ибо в остальные вузы я подавала только на бюджет и балл по обществу у меня был небольшой, поэтому я пролетела везде…

И рассказываю я это всё первый раз, вспоминаю и хмурюсь.

Без Лёньки я бы тогда не взялась за ум, не поступила бы и… и вообще бы в моей жизни ничего бы не было того, что имею я сейчас.

Да.

Лина, обняв подушку, слушает молча, не перебивает.

— Так разве можно жить три года с уверенностью, что любишь человека, а потом взять и разлюбить за считанные дни? — я задаю мучающий меня вопрос. — Нет! Нельзя разлюбить просто потому что появляется кто-то еще и показывает, что заботы может быть больше, что вместо ворчания есть насмешка, что всегда есть о чем поговорить, что тебя тоже слушают, что… Лина!

— М-м-м?

— Я люблю Лёньку!

— У-у-угу.

— А с этим у меня одни только сделки!

— Ага.

— И вчерашний вечер я просто забуду, и сон тоже, и вообще все забуду! Я не стану рвать с Лёнькой, который сделал мне предложение и меня, несмотря ни на что, любит только потому что некоторые предложили себя поцеловать. Да он просто издевался, вот!

— Конечно, — Лина соглашается со смешком.

И… мои терзания обрывает будильник.

В терапии Лаврову делать нечего, но я все равно хожу с оглядкой и вздрагиваю от каждого шороха.