Чтение онлайн

И сейчас тоже лечит.

Просто не здесь, в отделении.

Мама в приемном покое, и маленькая стрелка была на восьми, когда она ушла. Сейчас стрелка уже на одиннадцати, а я все еще не сплю.

И, если мама придет и увидит, то будет ругаться.

Чистить зубы и засыпать я должна была еще на девяти, но… гроза и тетя Глаша вскрикивает, охает во сне, стонет протяжно, а диван ей вторит.

И в туалет хочется.

Но… страшно, и решиться не получается.

По длинному пустому коридору, а потом направо. Мимо лестницы, с которой дует холодом и горьким дымом. И я знаю, что мамины больные бегают туда курить.

Тайком, но мама все равно узнает, отчитывает.

Еще надо пройти мимо бомжей. Сегодня их двое. Они спят, отвернувшись к стене, на полосато-розовых матрасах. Мама рассказывала, что бомжами называют тех людей, которые лишились дома и живут на улице.

И в отличие от Белой Дамы они существуют.

Выглядят страшнее, воняют… пахнут. Слово «воняют» маму сердит. Она считает, что приличные девочки так не говорят.

Впрочем, говорить «пахнут» тоже не стоит.

И зажимать нос пальцами некрасиво, мама укоряюще хмурится, но хочется. Очень-очень. Мама объясняет, что они тоже больные, но… вот тетя Глаша другая.

От нее пахнет духами, вкусными, и, когда я вырасту, она обещала подарить мне такие же. И она всегда смеется, конфетами угощает, а вчера яблоками.

И дядя Гена другой, он уже был, лежал в отделении. В мае, когда цвели яблони и мама отпустила меня с ним гулять по парку, который она назвала сквером, а дядя Гена — больничным лесом.

Лес мне понравился больше, и мы с ним увидели белку в лесу.

Рыжую.

Еще он учил делать самолетики из бумаги, всамделишные, запускать, чтоб летели долго, и когда мама его выписала, я на нее обиделась. Закусила губу, чтобы не разреветься как маленький ребенок, а мама только вздохнула и нажала мне на нос.

Для улыбки, а не слез.

И пообещала, что с дядей Геной мы еще увидимся, потому что он хроник.

Не обманула.

Позавчера его снова положили, и самолетики, которые у меня теперь получаются лучше всех в классе и на зависть Веньке, я ему уже показала.

Рассказала про все-все-все.

А он подарил мне книжку, я ведь школьницей стала.

— «Кортик», Ры-ба-ко-ва. Дядя Гена сказал, что у меня уже серьезный возраст и книги я должна читать, значит, серьезные, — я снова сажусь, разворачиваю к себе Монтигомо, голубые глаза которого смотрят весело, и вдвоем быть храбрыми все же проще, — он рассказал, что кортиком называют нож морских офицеров и что кортик скрывает тайну. Ты не переживай, я буду читать тебе вслух и тайну мы узнаем вместе.

Я вздыхаю, ерзаю и, надувая щеки, уши Монтигомо привычно поднимаю, чтобы опустить и снова поднять.

Мама угрожает, что, если я буду так делать, то уши скоро отвалятся.

— Знаешь, если мы до туалета пойдем вместе, то будет не так страшно. И может на посту сидит Катя, она нас тогда проводит.

Посторожит.

Она добрая.

И не ворчит, поджимая ярко-красные губы, как Грета Петровна, что ребенку в больнице не место. Глупости говорит, я ведь уже не ребенок, я в первый класс пошла.

Но мама с ней почему-то соглашается, вздыхает очень грустно и глаза прячет, как тогда, когда нашла меня в шкафу. Она тогда чего-то плакала, думая, что я сплю.

Зря плакала, я ведь ей объяснила, что испугался Монтигомо, а не я. В дверь стучали, кричали, и Монтигомо предложил посидеть в шкафу, внизу. Там лежали бумаги, а потом мы.

Ждали и случайно уснули, а мама вернулась и потеряла.

— Тетя Глаша говорит, что Грета Петровна разговаривает манерно, а Грета Петровна, что маме следует найти с кем оставлять ребенка, — я неловко сползаю с высокого дивана, передразниваю Грету Петровну и, не выпуская Монтигомо, ищу балетки, они как обычно куда-то разбежались, — она глупая, но считает себя умной. Мама ведь и так оставляет нас у тети Глаши или Вики, когда может.

Просто сегодня тетя Глаша сама здесь, а Вика, мамина подружка, в командировке, из которой вернется обязательно с подарками.

— Вика обещала привезти куклу, чтоб прически делать, а тебе она купит морковку, — мы доходим до двери.

И ключ нужно подцепить с крючка, что около раковины, вставить и повернуть два раза в сторону стены. Мама меня учила.

Если надо будет выйти очень-очень.

— А нам с тобой очень-очень надо, — я пыхчу, и до ключа все же дотягиваюсь, высунув от усердия язык и встав на цыпочки. — И мы же быстро. Одна нога там, другая здесь.

Так любит говорить дядя Гена.

И с замком мы с Монтигомо справляемся, высовываем для начала головы.

Проверяем.

Пусто, и здесь деревья за окнами тоже тревожно шумят.

Белеют росчерки молний.

— Давай, — я его сердито подбадриваю, делаю шаг вперед, скользя в коридор, — зайцы — народ храбрый! Не дрожи…

Иди.

Шаг, два, а на шесть за спиной раздается топот, на который мы с Монтигомо удивленно оборачиваемся.

В мамином отделении бегать нельзя.

Она ругается.

Но сейчас почему-то бежит сама, кричит:

— Данька!

Догоняет странного дядьку, что несется первым.

С ножницами в руках.

На мамином столе есть такие же, и вчера я ими вырезала снежинки, а мама потом ворчала, что я намусорила и стала свинтусом.

— Даша!!!

Она визжит… страшно, а дядька оказывается рядом, подхватывает, притягивая к себе, и Монтигомо выпадает из моих рук.

— Монтигомо!

Я тянусь за ним, но дядька встряхивает, поднимает, и мне остается только протягивать руки и беспомощно болтать в воздухе ногами.

Вырываться, пока в шею больно не упирается холодный кончик ножниц…

… я просыпаюсь от собственного крика.

Сажусь резко, и сердце выдает бешенный грохот, что докатывается до висков. Бьет озноб, пробирает до костей дрожью, и в холодный пот бросает.

Давно забытые воспоминания так просто отступать не любят.

Они отдаются тупой пульсацией в затылок, и испарину со лба я стираю трясущейся ладошкой.

— Даша…

Встревоженный голос Кирилла раздается за спиной, заставляет вздрогнуть, как от удара, и повернуться к нему я не могу.

Я обхватываю себя руками, и, выравнивая дыхание, неловко спрашиваю:

— Сколько времени?

— Два, — он отвечает не сразу, после заминки, — уже полтретьего.

Ночи.

И горит только торшер, рассеивая полумрак спальни.

Кирилла.

Хотя после больницы и утреннего происшествия, как выразился холенный капитан полиции, Кирилл отвез меня домой, сдал на руки перепуганных при виде бинтов на шее мамы и Веты, вдохновенно соврал, что разбили стекло, а я проходила мимо.