Чтение онлайн

Он не отпустит.

И к его губам я тянусь сама.

Успокоиться окончательно, убедиться, поверить… и телефон звонит невовремя.

Раздражает, потому что успокоение все равно ведет к страсти и стянутой футболке…

— Да чтоб их всех… — Кирилл ругается, отстраняется.

Встает, не отпуская меня, и я со смехом повисаю на нем мартышкой, обвиваю руками и ногами. Прикусываю за мочку уха, пока некоторые, делая мне страшные глаза, отвечают серьезно и собранно.

Щипают предупреждающе за задницу, и смеяться хочется еще больше.

Дурачиться.

Но Кирилл вдруг хмурится, пропадает веселье из глаз.

— Да, Иван Саныч… на девятом километре… массовое… к нам… — он говорит отрывисто, быстро, — … да, я понял. Через двадцать минут бу… подождите… как зовут?!

Кирилл замирает, смотрит на меня, и… я сама сползаю по нему на пол.

Покачиваюсь.

А он с трудом повторяет то, что я и так успела услышать без него:

— Вахницкий Дмитрий Владленович…

Димка.

Мой Димыч.

Мой невыносимый КилДиБил, что дразнил репейником и давал обидные подзатыльники, мой родной брат, что заплетал косы и учил правильно сжимать кулак.

Драться.

И никогда не сдаваться.

Держать удар всегда следует до последнего, и… я стараюсь.

Час.

И два.

Три.

Четыре показывает белый круг часов над дверями, когда двери распахиваются и в холл влетает пожилая пара.

— Наша дочь… — она говорит прерывисто, ломким голосом, наваливается на стойку, — Алёна, Алёна Звеницкая, нам сказали…

— Нам позвонили из милиции, сказали, что она у вас, — он подхватывает, когда у нее перехватывает дыхание, разъясняет строго.

Обстоятельно.

Жутко спокойно.

— Из полиции, Федя.

И мне даже в самом страшном кошмаре не могло присниться, что с родителями Димкиной Алёны я познакомлюсь именно так.

— Алёна Федоровна Звеницкая? — медсестра деловито уточняет, щелкает еще более деловито компьютерная мышь и стучат неуместно задорно клавиши. — Операция еще идет. Ждите.

Ждать.

Одна гласная, три согласных.

Глухие, парные, непарные, твердые, мягкие, ударные, безударные… я успела разобрать это чертово слово и по диагонали, и по вертикали десятки раз.

Повторить.

Возненавидеть.

И старая кушетка заходится скрипом, когда я, расцепив пальцы на подтянутых к груди коленях, встаю.

Подхожу.

— Здравствуйте, я сестра Димы.

Свой голос узнать не получается, он… незнакомый, шершавый, а они оборачиваются.

Смотрят недоуменно.

— Димы… — она повторяет со странной интонацией, — Дима…

Понимание медленно загорается в ее шоколадных, как у Алёны, глазах, разбавляется непонятной яростью, от которой хочется отшатнуться.

— Ты…

— Вы Даша? — он перебивает, спрашивает сухо, строгим тоном.

И я чувствую себя школьницей, нерадивым учеником, что из рогатки перебил все школьные окна с первого по четвертый этаж и краской на школьном заборе прочувственно выразил свое мнение о всем педагогическом составе.

— Да, — отвечаю с меньшей уверенностью.

И все же отшатываюсь, ибо она покачивается вперед:

— Дима… это он, это из-за него Алёна здесь!

— Лара… — он удерживает.

Прижимает к себе, обнимает, покачивается вместе с ней, как с маленьким ребенком, и, впиваясь побелевшими пальцами в рукава его пиджака, она опаляет лютой ненавистью:

— И ты, вы оба виноваты… сестра… — последнее слово она растягивает с издевкой, что бьет хлестко и наотмашь, подрагивают бескровные губы, — я умоляла, слышишь?! Я умоляла их остаться до утра, но нет… его работа и Данька, Данька, Данька… Димочке надо утром на дежурство и он волнуется за свою сестру… разобраться еще надо, какая ты ему сестра!

Она кричит, и медсестра из-за своей стойки приподнимается.

Смотрит с любопытством.

И разговоров будет много.

— Если бы они поехали утром, то ничего бы не случилось!!! — она бьется в его руках, вырывается, и ее крики оглушают.

Стучат по вискам.

И она… права.

Если бы они остались, то «Лада Приора» с веселой компанией стала бы обгонять не их. Если бы они не поехали, то, столкнувшись при обгоне с десяткой, «Приору» отбросило бы не на Димкин Хёнде, который я, дразня, упрямо именую то Хундаем, то Хюндаем. Если бы Димыч согласился, то их машину не выкинуло бы в кювет, перевернув вверх тормашками.

Если бы они остались, то в списке из двенадцати фамилией их с Алёной не было бы.

Если бы…

Не считается.

И мои лучшие знания истории — это то, что она не знает сослагательного наклонения.

— Лара… — он повторяет с нажимом, смотрит поверх ее головы на меня. — Дарья, ваш… так называемый… брат… мы бы не хотели ничего о нем слышать. Наша дочь…

Отец Алёны запинается, а я произношу едва слышно:

— Но Димка ведь не виноват.

Он в соседней операционной.

В крайне тяжелом состоянии, и по дороге он два раза выдал остановку сердца.

Скорая, разрывая покой вечернего города, примчалась вместе с нами. Остановилась у подъезда, и каталка загрохотала об асфальт.

Прокатилась мимо.

Дребезжа, и Димкино лицо полоснуло заостренными чертами, отпечаталось восковой бледностью, на которой каштановая прядь показалась жутким росчерком.

И захотелось ее отбросить, убрать, как и мешок Амбу.

Димычу он не может быть нужен, он сам в принципе и априори не может быть в состоянии, близкому к терминальному.

Только не КилДиБил.

— Вахницкий? — спросил Кирилл и меня, убирая с дороги каталки, к стене дернул.

Пошел стремительно следом, а я побежала, догоняя.

— Два раза заводили, — синяя спина с белыми буквами «Скорая помощь» ответила на ходу, вкатила Димку в холл, — куда?

— Пятая еще свободна, — медсестра сообщила торопливо.

А из-за поворота показался Иван Саныч, начмед, хирург и приятель па. Он приказал мне позвонить родителям и кивнул Лаврову:

— Успеешь?