Чтение онлайн

И пальцы по внутренней стороне бедра скользят тоже медленно, выводят известные им одним узоры, обещают, напоминают.

Отвлекают.

Сворачивает все внутри в один тугой узел желания, и я выгибаюсь, впиваюсь пальцами в плечи, на которых и так слишком много моих отметин.

Кусаю.

— Так нечестно!

— Думаешь? — он довольно смеется, и брови приподнимает вопросительно-озадаченно.

Размышляет всем видом.

— Кирилл… — теперь хмурюсь я.

Требую, и он сдается.

Приподнимается на локте, рыская взглядом по моей комнате, что напоминает наглядную картину последствий урагана.

Или цунами.

Всех стихийных бедствий в мире вместе взятых.

И как объяснить маме рухнувшую этажерку с уже перебитыми статуэтками и вазой придется придумывать.

— Сигареты в джинсах, — он вспоминает.

А джинсы остались в коридоре, добраться до спальни было все же крайне… трудно.

Долго.

И разрушительно.

— Ты за ними не пойдешь, — я предсказываю или прошу.

Не знаю.

Знаю, что пойду за ним.

Остаться даже на минуты одной мне сейчас невозможно.

— Не пойду, — Кирилл соглашается, садится.

И меня в одеяло заворачивает, устраивает на своих коленях и поясняет с понимающим смешком:

— Ты сама хочешь поговорить.

А без одеяла говорить мы будем на совсем другом языке.

Знаю.

— Хочу, — соглашаться моя очередь, и я снова вывожу непонятный рисунок на его груди, который добирается до плеча, переползает на лопатку.

— Мы работали не в столице. Хуан-Уньен, — он говорит задумчиво, и незнакомое название в его исполнении завораживает, рисует в воображении далекий пыльный и жаркий город, — запад страны. Войска правительства, повстанцы… город гулял из рук в руки. Больницу, единственную в округе, старались не трогать, но зацепило…

Оставило шрамы.

А на операционном столе тогда лежал сын вождя одного из местных племен. Его спасли, а вождь спас Кирилла.

Чудодейственных мазей не существуют, но в Африке они есть.

Заговорены кровью предков, пронзительными ударами барабанов, ритмами безумных танцев, что спасают от всех болезней, закрывают от злых духов.

И позже колдовской узор нанес сам вождь, а племя танцевало, пело, призывало своих богов. И, наверное, они откликнулись, вложили в угольно-черные линии магию.

Необъяснимое притяжение, что заставляет меня касаться вновь и вновь, повторять подушечками пальцев, губами, языком…

Спускаться ниже, забывая о всех вопросах.

Потом.

Сейчас у меня одна лишь просьба, неуверенная.

Смущенная.

Пусть и смущаться я разучилась давно, но под потемневшими синими глазами, что смотрят жадно и откровенно, смущение воскресает, заливает щеки жаром.

— Помоги…

Потому что в теории это одно, а на практике — мне сегодня доказали — у меня была очень скучная личная жизнь.

Серая, как подаренное несостоявшейся свекровью платье.

Пра-а-авильная.

Без изысков.

И изыски, раскрашивая жизнь буйством красок, мне показывают только сейчас, демонстрируют наглядно, учат… и ловят крик, что невозможно удержать.

— Лагиза…

Под требовательными губами кожа плавится, и думать не получается. Его прикосновения не оставляют больше мыслей, связанных слов… и за окном темный вечер, когда я добираюсь до кухни.

Спотыкаюсь в коридоре о его футболку.

Подхватываю и, помедлив, надеваю.

Лёнька терпеть не мог, когда я брала его вещи, это было пошло, а Кирилл?..

Он поворачивается от окна, тушит сигарету, прищуривается. Не подходит, смотрит, словно касается, и… возмущений не будет.

Без нотаций, и переодеваться меня не отправят.

Скорее только разденут…

— Разбудил?

— Сама, — я нервно выдыхаю и за стол скольжу, — я есть хочу.

Или уже нет.

Под следящим взглядом голод появляется совсем другой, но… кофе и неровные огромные пласты колбасы на уже подсохшем хлебе.

Пельмени.

На это раз с черносливом, поскольку Кирилл доставал наугад, варил, напевая что-то кошмарное, но смешное, а я руководила, хохотала, рассматривала его, изучала перекатывающиеся под кожей мышцы, узкую талию, и джинсы он натянул зря.

Или нет, так тоже соблазнительно.

Будоражит.

И пельменями меня кормят с вилки, затаскивают к себе на колени, и, дуя на очередной поднесенный пельмень, я решаюсь спросить:

— Кто такой Черный лис?

И для чего с ним надо было встречаться в Зажигалке?

— Дашка… — Кирилл вздыхает, перестает улыбаться, опускает вилку.

И левая рука, что пробралась под футболку, устроилась на моей груди, замирает.

— Кирилл, — я отзываюсь в ответ, и улыбка тоже сходит на нет, — расскажи…

— Он… журналист, — рассказывает.

Через силу, скупо и за пачкой сигарет тянется, бубнит, щелкая зажигалкой, нелицеприятную и емкую характеристику.

— Из тех, что стервятники. Ищет сенсации, — зажигалкой Кирилл трясет остервенело, и в голосе слышится ожесточённость, — а дела врачей всегда можно раскрутить на сенсацию. Дашка…

Он просит.

— Извини, — я целую его в уголок искривленных губ, обнимаю за шею, крепко, изо всех сил, прижимаюсь на сколько возможно, потому что только так получается признаться шепотом, — мне просто очень страшно.

Иррационально.

Я не могу объяснить откуда приходит эта безотчетная тревога, от которой в испуге ускоряется сердце, стучит в висках, холодеют руки, и я еще больше вжимаюсь в Кирилла.

Он горячий, мой, и его запах, смешанный с запахом сигарет, успокаивает, дает снова задышать.

— Ты чего, лагиза? — он спрашивает мягко, заглядывает в глаза и прядь волос от лица убирает, заправляет осторожно за ухо. — Все уже хорошо.

Хорошо.

Руки, надежные, гладят по спине, обнимают, держат, крепко-крепко, и я знаю без слов и обещаний, что удержат всегда и в любой ситуации.