Чтение онлайн

— Вам не нужно было так жёстко, — вырвалось у меня. Я боялась, что мой голос выдаст смесь ужаса и какой-то дикой, запретной благодарности. Потому что часть меня кричала: «Он вступился! Он сжёг мосты, чтобы защитить тебя!», а другая, более рациональная, шептала: «Это чудовищно. Это власть, которую он использует, как дубину. И теперь ты часть этой системы».

Он сказал: «Обо мне — можно. О вас — нельзя».

Эти слова ударили меня в самое сердце. Не своей жестокостью. А своей… абсолютной простотой. В них не было рефлексии, сомнений. Это был закон, который он провозгласил. Закон его личной вселенной. И я оказалась под его защитой. Не как няня. Не как сотрудник. А как… как кто-то, кого нельзя трогать.

И когда я сказала, что это «по-рыцарски», я сама удивилась. Но это было правдой. Жестокий, средневековый, топорный рыцарский поступок. Он не стал оправдываться. Не стал искать компромисс. Он просто уничтожил угрозу. Ради меня.

А потом я коснулась его. Сама не поняла, зачем. Может, чтобы проверить, реально ли это всё. Может, чтобы как-то передать эту кашу из чувств — благодарность, ужас, солидарность. Его предплечье было твёрдым, напряжённым под тонкой тканью рубашки. А потом он накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей, широкой, тяжёлой. И в этом прикосновении не было ничего пошлого, ничего от той сплетни. Была только уверенность. И обещание.

«Больше этого не повторится».

Я поверила. Не потому что он всемогущ. А потому что в этот момент я увидела в нём не босса. Не начальника. А мужчину, который впервые в жизни защищал не активы, а… женщину. И пусть его методы были варварскими, моё сердце, предательское и глупое, отозвалось на это диким, трепетным облегчением.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Когда он убрал руку, на моей коже ещё долго оставалось ощущение его тепла. И я поняла страшную вещь. Граница, которую мы с таким трудом устанавливали — работодатель и подчинённая, — сегодня была окончательно и бесповоротно стёрта. Не сплетнёй. Его защитой. Теперь мы были по одну сторону баррикады. Против всего остального мира, который вдруг стал казаться враждебным и чужим.

И этот союз, рождённый в гневе и жёсткости, был теперь самой безопасной и самой опасной вещью в моей жизни. Потому что отступать было некуда.

Лика

Тишина после шторма всегда особенная. Не пустая, а наполненная отзвуками. После того как Миша наконец уснул, в пентхаусе воцарилось именно такое, густое, уставшее молчание. Я сидела в гостиной, пытаясь читать, но буквы расплывались. В голове крутились обрывки: «пассия», «уволил», «защитил», тепло его руки на моей.

Из кабинета доносился приглушённый стук клавиатуры. Он допоздна разбирался с последствиями дня. Но ближе к полуночи звуки прекратились. Я услышала, как открывается дверь, и его шаги направляются не в спальню, а на кухню. Через минуту донёсся звук открываемого холодильника и льющейся воды.

Инстинкт велел сидеть тихо и не лезть. Но сегодняшний день смешал все карты. Мы были сообщниками. Союзниками. Я встала и пошла на кухню.

Он стоял у острова, спиной ко мне, пил воду прямо из бутылки. На нём были те же джинсы и рубашка, что днём, но галстук висел расстёгнутым, а рукава были закатаны до локтей. В свете одной лишь подвесной лампы над барной стойкой он казался не боссом, а просто уставшим мужчиной.

Услышав мои шаги, он обернулся. Не удивился.

— Не спится? — спросил он, голос был хриплым от усталости. — Да как-то, — ответила я, останавливаясь в дверном проёме. — Вам тоже? — Мозг не отключается, — он поставил бутылку. — Всё прокручиваю. Должен был быть другой способ. Менее… разрушительный.

Он говорил об увольнении. Впервые сомневался вслух в своём решении. Передо мной.

— Может, и должен был, — осторожно согласилась я, подходя ближе и садясь на один из высоких стульев у стойки. — Но вы поступили так, как считали нужным. Чтобы защитить… ситуацию.

Он повернулся ко мне, опёрся локтями о столешницу.

— Не ситуацию, Лика. Тебя.

Моё имя в его устах прозвучало непривычно. Он почти никогда его не использовал. «Соколова» — да. Но «Лика»… Это было признанием другого уровня. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Спасибо, — сказала я просто. — Хотя всё равно неловко. Из-за меня человек потерял работу.

— Он потерял работу из-за собственной глупости и злости, — поправил он, и в его глазах мелькнула знакомая твёрдость. — Но ты права. Это создаёт нездоровую атмосферу. Страх. Я ненавижу управлять через страх. Это неэффективно в долгосрочной перспективе.

Я удивлённо посмотрела на него. Он оценивал свои действия не с точки зрения морали, а с точки зрения эффективности. Это было так на него похоже и в то же время… ново. Потому что раньше его не волновало, что о нём думают.

— А что в долгосрочной перспективе? — спросила я, не думая.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то тяжёлое, оценивающее.

— Не знаю, — честно признался он. — Я не строю долгосрочных планов, когда дело касается… людей. Проекты — да. С людьми всегда что-то идёт не так.

В его словах была та самая горечь, что я слышала в ту ночь, когда он говорил о сестре. Страх привязанности. Страх потерять.

— С Мишей идёт не так? — мягко спросила я.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу.

— С Мишей всё идёт… не по плану. Но как-то лучше, чем по плану. Спасибо тебе. — Он снова назвал меня по имени, и на этот раз это прозвучало увереннее. — Эти «уроки веселья». Ты меняешь конфигурацию системы. И система, кажется, работает лучше.

Я улыбнулась.

— Вам просто нужно было обновить прошивку. Он хмыкнул, коротко, почти неслышно. — Возможно. Только вот патчей для… для всего остального не существует.

Он смотрел на меня. И «всё остальное» висело в воздухе между нами. Наши роли. Контракт. Три месяца. Эта странная близость, выросшая на стыке долга, борьбы и необходимости. И то, что случилось сегодня — защита, которая вышла далеко за рамки должностных инструкций.

— Я не хочу, чтобы ты из-за всего этого… чтобы тебе было тяжело, — сказал он вдруг, сбивчиво. — Ты пришла сюда ради карьеры. А попала в корпоративные склоки и в… в мои личные проблемы.

— Вы думаете, мне неинтересны ваши личные проблемы? — вырвалось у меня, и я сама удивилась своей прямоте.

Он замер.

— Почему они должны тебя интересовать? — Потому что я здесь, — сказала я просто. — Потому что я вижу, как вы стараетесь. Для него. И… — я запнулась, но было уже поздно отступать, — и, кажется, для себя тоже. Это не может быть неинтересно.

Мы смотрели друг на друга через барную стойку. В свете лампы его лицо казалось менее резким, тени под глазами — глубже. Он был уязвимым. И позволял мне это видеть.

— Ты странная, Соколова, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала какая-то новая, тёплая нота. — Большинство людей бегут от чужих проблем. А ты лезешь в самое их нутро.