Чтение онлайн

По вопросу о красном и белом терроре идут бешеные споры. Из споров вырисовываются четыре следующих фактора, о которых уместно здесь упомянуть.

Во-первых, красный террор был, бесспорно, более поздней фазой революции. Во-вторых, он явился защитной мерой, прямым ответом на белый террор контрреволюции. В-третьих, как по числу эксцессов, так и по жестокости мер красные намного уступают белым. И в-четвертых, если бы союзники не вторглись в Россию и не раздули пожар гражданской войны против Советов, то, по всей вероятности, не было бы никакого красного террора, и революция до самого конца оставалась бескровной, какой практически она и была вначале.

«Выскочки, авантюристы, самозванцы!» Так обзывала большевиков буржуазия и вместе с кадетом Шацким глумилась над ними: «Разве могут такие собаки, канальи управлять страной!».

Тех, кто говорил, что красный режим продержится больше чем несколько часов или дней, буржуазия поднимала на смех. Мы все время слышали: «Завтра начнут их вешать». Но много прошло этих «завтра», а большевики не висели на фонарных столбах. Не было никаких признаков падения Советов, и буржуазия стала не на шутку тревожиться. «Необходимо дать бой Советам и разогнать их, — заявил контрреволюционный Совет республики. — Это враги народа и революции».

Городская дума стала центром всех сил, поднимающихся против Советов. Она кишела генералами, попами, интеллигентами, чиновниками, спекулянтами, георгиевскими кавалерами, французскими и английскими офицерами, белогвардейцами и кадетами. Из этих элементов был составлен «комитет спасения» — генеральный штаб контрреволюции.

— Вся Россия представлена здесь, — похвалялся старый городской голова Шрейдер.

Да, «вся Россия» — вся, за исключением ее крестьян и рабочих, ее солдат и матросов. Придя сюда из пролетарского Смольного, вы словно переносились совсем в иной мир, мир упитанных и хорошо одетых людей. Отсюда старый порядок привилегированных и всесильных вступал в схватку с новым, установленным рабочим классом порядком. Отсюда буржуазия направляла свой поход против Советов, применяя любые средства, чтобы опорочить, подорвать и уничтожить их.

Буржуазия, надеясь одним ударом поставить Советы на колени, объявила бойкот, парализовав работу всех ведомств нового правительства. В некоторых министерствах служащие ушли с работы в полном составе. В Министерстве иностранных дел шестьсот чиновников выслушали просьбу перевести на иностранные языки декрет о мире и подали в отставку. Большой забастовочный фонд, созданный банками и деловыми кругами, дал возможность подкупить мелких чиновников и даже часть рабочего класса. Одно время почтальоны отказывались доставлять советскую почту, на телеграфе не принимали советские депеши, железные дороги не перевозили войска, телефонистки бросили аппараты, огромные здания опустели — не осталось даже истопников.

В ответ на этот бойкот большевики объявили, что все саботажники потеряют свои должности и право на пенсию, если сейчас же не приступят к работе. В то же время они принялись набирать служащих из своей собственной среды. Люди в косоворотках и спецовках заняли опустевшие помещения. Солдаты настолько углубились в книги и цифры, увлеклись своим делом, что даже язык высунули от непривычного умственного напряжения.

Дюжие матросы старательно выстукивали одним пальцем на пишущей машинке. Рабочие, посланные на телефонную станцию, неумело оперировали переключениями, тогда как абоненты посылали им по проводу проклятья и угрозы. Работали они неуклюже и медленно, но зато старались изо всех сил, с каждым днем все лучше постигая премудрости новой профессии. День ото дня понемногу возвращались на свои места старые служащие; в конце концов сопротивление буржуазии было сломлено.

Вредительство было вторым средством, использованным буржуазией в борьбе против Советов. На заводах управляющие прятали важнейшие детали машин, запутывали отчетность, уничтожали чертежи и расчеты, тайком отсылали в Германию свинец и муку. Чиновники дезорганизовывали работу транспорта, под предлогом непригодности к употреблению в пищу уничтожали продовольствие, приписывая все это красным. Большевики ответили «Предупреждением всем саботажникам и провокаторам, проникшим в советские учреждения». На стенах домов были расклеены воззвания:

Ввиду этой угрозы, все те, кто хотел нажиться на голоде масс, стали скрываться. Позже для борьбы со спекулянтами и другими врагами нового, советского строя была создана Чрезвычайная комиссия (ЧК).

В тех слоях населения, которые не были настроены враждебно по отношению к Советам, буржуазия разжигала вражду к ним. Страдания миллионов калек, сирот и раненых возросли после закрытия департамента общественного призрения. Больницы и приюты остались без продовольствия и топлива. Делегации инвалидов на костылях и обессилевших от голода матерей с детьми на руках осаждали нового комиссара социального обеспечения Александру Коллонтай. Но она ничего не могла сделать. Сейфы были заперты, а ключи от них исчезли вместе с чиновниками. Прежний министр — графиня Панина, захватив с собой все денежные средства, попыталась скрыться, но ее успели задержать.

На этот и на другие подобные акты большевики, ответили не гильотиной, а ревтрибуналом. За длинным полукруглым столом в концертном зале дворца великого князя Николая восседало семеро судей — два солдата, два рабочих, два крестьянина. Председательствовал Жуков.

Первым заслушивалось дело графини Паниной. Защита пропела дифирамбы ее несравненным подвигам на ниве благотворительности. Обвинитель, молодой рабочий Наумов, заявил:

— Товарищи, все это правда. У этой женщины доброе сердце. Но идет она по неправильному пути. Действительно, кое-что из своих богатств она выделяла для помощи людям. Но откуда взялись все ее богатства? От эксплуатации народа. Она помогала бедным, открывая свои школы, приюты, столовые. Но, если бы народ сам распоряжался деньгами, нажитыми ею на его поте и крови, у нас были бы свои собственные школы, приюты и столовые. И они были бы такими, какие подходят нам, а не графине Паниной. Ее благотворительная деятельность не снимает с нее вину за совершенное преступление — хищение денег из департамента.

Ее признали виновной и постановили держать в заключении до тех пор, пока она не возвратит похищенных сумм, после чего ее должны были освободить, объявив общественное порицание! Вначале такие мягкие приговоры были в порядке вещей. Но по мере обострения классовой борьбы приговоры революционного трибунала становились все жестче.

Деньги — основа жизнедеятельности всякого правительства, между тем все финансовые учреждения находились в руках буржуазии. В частном порядке банки выплатили городской думе и «комитету спасения» более 50 миллионов рублей, для Советов же у них не нашлось и рубля. Никакие просьбы и письменные отношения Советов не принимались во внимание. Буржуазия испытывала огромное удовольствие от созерцания того, как всероссийское правительство, добиваясь от банков денег, всюду получает отказ.

Тогда однажды утром большевики пришли в банки с оружием в руках. Сначала они взяли деньги. Потом и сами банки. По декрету о национализации банков эти центры финансового могущества перешли в руки рабочего класса.

Стремясь одурманить народ, буржуазия решила использовать в качестве своего союзника алкоголь. В городе имелось много винных погребов, оказавшихся куда опаснее пороховых. Алкоголь, затуманив людям мозги, должен был привести к хаосу в городе. Преследуя именно такую цель, буржуазия открыла погреба, приглашая всех пить вволю. С бутылками в руках из погребов выползали пьяные, тут же падали в снег или, качаясь из стороны в сторону, разбредались по улицам, открывая стрельбу и грабя прохожих.

Чтобы покончить с этими погромами, большевики пустили в ход пулеметы, расстреливая бутылки со спиртным — бить их иным путем не было времени. В подвалах Зимнего дворца уничтожили вина на 3 миллиона рублей, причем некоторые из хранившихся там сортов были столетней давности. Спиртное вытекло из погребов, но не через глотки царя и его приспешников, а через пожарные шланги в канал. Убыток чудовищный. Большевики глубоко сожалели о нем, поскольку нуждались в деньгах. Но еще больше им нужен был порядок.