Чтение онлайн

Некоторым людям свойственно умение подражать голосам разных животных. Но лишь единожды был описан, а именно голландским врачом Тульпом в XVIII в., «блеющий юноша», не обладавший ни в малой степени человеческой речью, но приспособившийся к блеянию, поскольку он вырос среди диких овец в горах Ирландии. Однако описание Тульпом особенностей морфологии его черепа делает вероятным то, на первый взгляд совершенно невероятное, предположение, что это был вовсе не человек, а реликтовый палеоантроп. Если так, он мог «разговаривать» с животными, но ещё не с людьми.

Всё это — разрозненные клочки, которые невозможно соединить в сколько-нибудь цельную гипотезу. Пока назовём это лишь допущением. Подражая видовым голосам животных, в немалой степени представлявшим собой неадекватные рефлексы, палеоантроп был вооружён сильным и небывалым оружием: он вызывал их имитативно-интердиктивную реакцию. В своём ещё нечеловеческом горле он собрал голоса всех животных раньше, чем обрёл свой специфический членораздельный голос.

Итак, если наши реконструкции и допущения справедливы, палеоантроп занял совсем особое место в мире животных. Этот эврибионт, даже убиквист, т. е. обитатель неограниченно разнообразных биотопов, был абсолютно безопасен для всех зверей и птиц, ибо он никого не убивал. Но зато он как бы отразил в себе этот многоликий и многоголосый мир и смог в какой-то мере управлять поведением его представителей благодаря опоре на описанные выше механизмы высшей нервной деятельности.

Предыдущая глава далеко не завершила выполнение критической, или деструктивной, стороны нашей задачи. Очередной помехой, мешающей работе, выступает мнение, будто-то кто-то из наших плейстоценовых предков в один прекрасный день открыл или изобрёл способ добывания огня, похитив его тайну у молнии или вулкана, как Прометей для людей похитил огонь у богов.

Это мнение — одна из опор опровергаемого в настоящей книге представления о великой отдалённости начала человеческой истории. Следы огня, находимые в нижнем и среднем палеолите, якобы свидетельствуют о человеке, о его разумном творческом духе.

Огромное значение огня в истории материальной культуры общеизвестно. Нередко говорят [568] , что в известном смысле, вся история материальной культуры сводится к развитию использования огня. Естественно, что вокруг вопроса о первоначальном открытии огня идёт борьба между идеализмом и материализмом.

Идеализм издавна приписывал появление огня в жизни человека либо прямо богу, либо полубожественному герою (например, Прометею), либо какому-то индивидуальному «гению» среди людей, носителю «искры божьей». С развитием в XIX в. этнографии и истории культуры построения стали много сложнее, но тема происхождения огня трактовалась (в частности, немецкими учёными Куном, Гейгером и др.) не иначе, как в неразрывной связи с вопросами истории религии, верований, солнечного культа. Важнейший факт материальной культуры выводился из развития религиозных идей.

Технологическая сторона появления огня оказывалась при этом чем-то случайным: была бы у дикаря идея огня, а жизнь, наблюдения или случай подскажут, как практически зажечь огонь. Так, по Куну, первобытный человек мог увидеть, как в лесу лиана, раскачиваемая бурей, попав в углубление сука, вызывала трением появление огня. Для солярного мировоззрения человека это было достаточным толчком к подражанию, искусственному добыванию огня трением [569] . Сходные наивные картины «наблюдений» рисует Вахтер [570] . По Гейгеру, первое получение огня было неожиданным, случайным результатом вращения, производившегося с мистической целью, ибо вращение (предметов, колёс, священных мельниц, людей в хороводах и т. д.) связано с природой магического мышления. Генетическая связь с вращением придала, по Гейгеру, огню его последующее сакральное значение [571] .

Хотя эта школа давно отступила под натиском позитивизма и эволюционизма, от неё надолго сохранялось в науке положение, что древнейший способ добывания огня следует искать в пережиточных религиозных культах, что этим древнейшим способом являлось добывание огня трением — вращением деревянной палочки в углублении, сделанном в другом куске дерева. Этнографы тщательно изучили этот способ добывания огня у разных народов (К. Штейнен и др.). Долгое время не существовало другого мнения и данный факт считался непреложно установленным. Накопление этнографических и археологических сведений понемногу осложняло картину. Представления, господствующие теперь в литературе, кратко можно свести к следующей трёхчленной схеме.

I. Различают три последовательные стадии: а) стадия, когда человек жил без огня; б) стадия, когда человек лишь использовал и умел хранить огонь, возникающий в природе; в) стадия искусственного добывания огня.

II. У современных народов различают разные примитивные способы искусственного добывания огня (кроме кресания сталью о кремень, зажигания огня спичками и т. п.): 1) трением дерева о дерево в виде: а) трения в жёлобе (огневой плуг); б) сверления или ротации (огневое сверло), с целой гаммой вариантов от простого вращения палочки руками до сложного лучкового сверла или дриля, в) пиления (огневая пила, например, одной половинкой бамбука поперек другой); 2) высеканием ударами из кремня, но не сталью или железом, а пиритом, т. е. куском железного или серного колчедана, руды; 3) сжатием воздуха в особом приборе (пневматическое или насосное огниво). Карта, составленная по принципу «культурных кругов» [572] , показывает, что наиболее распространёнными являются простое вращение и трение в желобе.

III. Среди указанных способов искусственного добывания огня древнейшим считается трение дерева о дерево (простое вращение, трение в жёлобе), а не высекание ударами камня о камень, так как последнее не только мало распространено в настоящее время, но и находки кусочков пирита, служившего для добывания огня, известны археологам лишь в стоянках развитого верхнего палеолита и мезолита (Шале, Лез-Эйзи, Маглемозе).

Нетрудно заметить, что вся эта схема базируется на мнении, что получение огня путём ударов двух камней без участия пирита (например, двух кремней) невозможно [573] .

Приведённая трёхчленная схема на протяжении примерно последнего тридцатилетия понемногу расшатывалась под давлением новых фактов.

Прежде всего, это успехи археологического изучения нижнего (древнего) и среднего палеолита. Выяснилось, что всегда или почти всегда, когда перед нами не переотложенные памятники, а остатки стоянки — в них налицо следы пользования огнём. Это, бесспорно, свидетельствует о наидревнейшей и к тому же о систематической, а не спорадической (при лесных пожарах, вулканических извержениях и пр.) связи предков человека с огнём. Некоторые авторы [574] ищут выход из этого затруднения в оспаривании раннего возраста всех наиболее выразительных в этом отношении памятников (пещеры Чжоукоудянь, грота Обсерватории, стоянок Латейнберг, Шпихерн, Крельпа, Таубах, Киик-коба (нижний горизонт) и других) и отнесении их в лучшем случае к ашёлю или даже к мустье. Эта тенденция связана с вполне основательным отрицанием наличия техники сверления и шлифования дерева на ранних стадиях палеолита, без чего немыслимо и добывание огня трением. Другие авторы, напротив, ищут выход в допущении как раз очень раннего появления, если не сверления, то резания, пиления и скобления дерева, причём не только каменными орудиями, но и специально изготовленными орудиями из более крепкого дерева, что и давало самовозгоравшиеся при такой работе стружки и опилки [575] .

Сильно пошатнулась приведённая выше трехчленная схема и в глазах зарубежных этнологов. Монтандон, Фрэзер, Маунтфорд и Берндт, Веллар, Шмидт выразили сомнение, следует ли считать древнейшим способом искусственного добывания огня трение (деревом о дерево), а не высекание (камнем о камень). Правда, дальше сомнения они не пошли, но мотивы этого скепсиса заслуживают внимания.

Монтандон пишет, что хотя ныне трение распространено повсеместно, а высекание лишь в холодных странах (огнеземельцы, эскимосы), и поэтому с точки зрения концепции культурных кругов следовало бы расценивать трение как более ранний приём, «мы не хотели бы признать вопрос решённым», ибо «в палеолите высекание также должно было быть повсеместным» [576] . К соображениям Монтандона можно добавить, что археологи долгое время вообще не обращали внимание на кусочки серного колчедана, которые могли попадаться при раскопках стоянок верхнего палеолита. К тому же серный колчедан плохо сохраняется под землёй, легко рассыпаясь в коричневый порошок, и остаётся фиксировать лишь следы удара им по кремню [577] . Отсюда ясно, что редкость таких находок отнюдь не свидетельствует о редкости самого приёма в верхнем палеолите. На тезис Монтандона, однако, можно возразить, что высекание при помощи пирита не могло быть повсеместным, ибо на земле далеко не повсеместно поверхностное нахождение железного или серного колчедана.

Через восемнадцать лет В. Шмидт вынужден был уже более определённо, чем Монтандон, отдать первое по древности место высеканию: оказалось, что почти всем народам, наделённым культурно-исторической школой в качестве носителей «наидревнейших культур», известно высекание огня камнем о камень [578] . Но из этих фактов данная школа не способна сделать никаких выводов, объявляя вопрос о происхождении огня у человека (как и о происхождении речи) «метафизической проблемой», ибо огонь и речь — «изначальные феномены человеческого бытия».