Чтение онлайн

Это откровение фактически срывало маску «добродетели» с российского террора. Террор во имя достижения «всеобщего блага», оказывается, не плохо уживался с террором — местью за обиды и террором — средством активной самозащиты от уголовного преследования.

Важные детали в истории зарождения терроризма в России проясняются при знакомстве с личностями террористов. Первым был, по-видимому, упоминавшийся нами Д. Каракозов. За ним следует радикально настроенный Н. А. Ишутин — сторонник самых жестоких методов борьбы. Ишутин вошел в историю как инициатор подготовки ряда покушений на жизнь царя. Первоначально он был приговорен к смертной казни, однако приговор так и не был приведен в исполнение. До 1868 г. он содержался в Шлиссельбургской крепости, затем был отправлен в Сибирь. Кумиром Ишутина был Робеспьер. Он неоднократно цитировал слова Робеспьера о том, что право казнить тирана тождественно праву низложить его. Каждый человек имеет право убить тирана и народ не может (!) отнять этого права ни у одного из своих граждан.

Одним из ярких представителей в плеяде первых российских террористов был Андрей Иванович Желябов, член Исполнительного комитета «Народной воли». Именно он стал организатором Липецкого съезда, на котором террор был открыто признан главным средством достижения политических целей в нашей стране. Желябов являлся одним из главных апологетов террора. После раскола «Земли и Воли» под его руководством была создана боевая организация «Народная воля». Желябов стал одним из организаторов покушения на убийство Александра II 1 марта 1881 г. Его арестовали 27 февраля, но он потребовал приобщения своего дела к материалам покушения на убийство царя. Рядом с Желябовым стоит фигура Софьи Перовской. Софья Львовна Перовская прошла свой путь «хождения в народ» с 1874 по 1877 г. в Самарской, Тверской и Симбирской губерниях. Работала учительницей и фельдшером. Участвовала в неудачной попытке освободить революционера-социалиста Мышкина, освобождала политзаключенных из Харьковского централа. В 1879 г. она становится членом Исполнительного комитета и Распорядительной комиссии «Народной воли». Перовская также участвовала в покушении на Александра II. Она стала первой женщиной в России, казненной за участие в террористическом акте. Особое место в антологии российского терроризма принадлежит П. Ткачеву — автору террористического манифеста известного под названием: «Терроризм как единственное средство нравственного и общественного возрождения России». Ткачев первым в России дал развернутое теоретическое обоснование террора как средства политической борьбы. После событий 1 марта 1881 г. Ткачев встал на путь яростной пропаганды терроризма, едва ли не каждый день предлагая все новые планы террористических актов. Ткачев умер в 1886 г. в парижской психиатрической лечебнице, так и не осуществив своих планов. Однако, террористическая стратегия, разработанная Ткачевым, используется и по сей день террористами всего мира. Он писал: «Дезорганизовать и ослабить правительственную власть, при существующих условиях политической и общественной жизни России, возможно лишь одним способом: терроризированием отдельных личностей, воплощающих в себе в большей или меньшей степени правительственную власть. Скорая и справедливая расправа с носителем самодержавной власти и их клеветами производит на эту власть, как доказали события последнего времени, именно то действие, которое, с точки зрения интересов верноподданных, должно быть для последних наиболее желательным. Она ослабляет эту власть, нагоняет на нее панику, расстраивает ее функции, заставляет ее в буквальном смысле слова терять голову. В то же время она умаляет ее авторитет и разрушает ту иллюзию неприкосновенности самодержавия, в которую так искренне верит большинство верноподданных. Иными словами, революционный террор, дезорганизуя, ослабляя и запугивая правительственную власть (или, что все равно, носителей этой власти), тем самым содействует высвобождению верноподданных из-под гнета оболванивающего и оскотинивающего их страха, т. е. содействует их нравственному возрождению, пробуждению в них, забитых страхом, человеческих чувств. Революционный терроризм является, таким образом, не только наиболее верным и практическим средством дезорганизовать существующее полицейско-бюрократическое государство, он является единственным действенным средством нравственно переродить холопа верноподданного в человека, гражданина» [201] .

Несомненно, заслуживает внимания и брат В. И. Ленина — А. И. Ульянов, член террористической фракции партии «Народная воля». А. Ульянов принимал участие в подготовке покушения на убийство Александра III, был арестован, и затем повешен в Шлиссельбургской крепости. Позиция А. Ульянова по вопросу о терроризме сводилась к тому, что «жизненное движение не может быть уничтожено, и когда у интеллигенции была отнята возможность мирной борьбы за свои идеалы и закрыт доступ ко всякой форме оппозиционной деятельности, то она вынуждена была прибегнуть к указанной форме борьбы с правительством, то есть террору. Террор есть, таким образом, столкновение правительства с интеллигенцией, у которой отнимается возможность мирного, культурного воздействия на общественную жизнь. Признавая главное значение террора как средства вынуждения у правительства уступок путем систематической его дезорганизации, мы нисколько не умаляем и других его полезных сторон. Он поднимает революционный дух народа, дает непрерывное доказательство возможности борьбы, подрывая обаяние правительственной силы, он действует сильно пропагандистским образом на массы. Поэтому мы считаем полезной не только террористическую борьбу с центральным правительством, но и местные террористические протесты против административного гнета» [202] .

В этот период появляется издание «Самоуправление», в котором печатались такие народники-террористы, как И. И. Добровольский, В. Л. Бурцев и др.

В частности, обращает на себя внимание статья В. Л. Бурцева «Правда ли, что террор делают, но о терроре не говорят?» [203] , в которой он писал: «Возобновление террористической борьбы в России является не только наиболее настоятельной потребностью революционного движения, но и его неизбежным условием.

Мы теперь за террор не потому, что он нам нравится, а единственно потому, что, по нашему мнению, в настоящее время нет других средств борьбы с правительством, которые могли бы — без помощи террора — заставить его пойти на уступки. Когда в России будет возможна честная, уверенная в себе политика, не зависимая ни от кого, и будет открыто заявлено, с достаточными гарантиями, о наступлении новой эры для России — эры свободного развития, — мы будем против террора. Решение вопроса о том, нужен или не нужен террор в России, зависит не от революционеров, а от Николая и Победоносцевых».

По мнению Бурцева и его сторонников, политический террор имеет такое решающее значение в жизни России, а его влияние так глубоко и всеобъемлюще, что перед ним все разногласия террористов исчезают. Политический террор для Бурцева — это доминирующий фактор в установлении отношений между признающими его группами. Все апологеты террора, по его мнению [204] , должны чувствовать себя членами одной семьи и так или иначе сложиться в единую лигу политического террора. Российское террористическое движение получило широкий резонанс в обществе.

Есть любопытные тому свидетельства. Например, в распространявшихся бакинскими террористами-анархистами листовках писалось: «Единственный язык, на котором можно говорить с нашими угнетателями — это язык пули и бомбы. И вот поднимается мстительная рука анархиста-рабочего, и совершается в первый раз в жизни бакинского пролетариата антибуржуазный, анархический террор». Все тираны, по их мнению, должны быть преданы возмездию [205] .

Российский терроризм как социальный феномен (60–90-х гг. XIX в.) — это оформленное течение, можно сказать, эпоха террора, начало которой, как утверждают многие, было положено 4 апреля 1866 г., когда в «Колоколе» появилась статья «Белый террор». Этим термином было охарактеризовано все террористическое движение в России. В действительности же «белый террор» существовал всегда, то усиливаясь, то смягчаясь. Репрессивная машина самодержавия действовала постоянно. Так что ответом на революционный террор был «белый террор» самодержавия. Насилие порождает насилие. Насилие применялась и против восставших крестьян, неудовлетворенных результатами крестьянской реформы, и против убежденных представителей революционной интеллигенции. Как писал Герцен: мужественный, неслыханный в России протест, не втихомолку, не в ухо, а на всенародном амвоне начался с казни Антона Петрова — руководителя крестьянского восстания в Бездне. С открытым протестом на панихиде по поводу жертв Бездненского восстания выступил профессор А. П. Щапов, призвавший к принятию демократической конституции, за что подвергся преследованиям царских властей. Это было в апреле 1861 г. Еще в начале 60-х гг. репрессиям властей подверглись такие представители протестующей интеллигенции, как Н. Г. Чернышевский, Н. А. Серно-Соловьевич, М. Л. Михайлов. Первый крупный политический процесс против революционеров в пореформенное время начался в 1862 г. Примечательно, что официальное название этого судебного дела — «Дело о лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами» и те, кто возбудил это дело, ставили важнейшей задачей прервать связи между революционной эмиграцией и революционными силами в России. Этот процесс, который назывался «процессом 32-х», а также другие судебные процессы того времени показали, что гонениям подвергались многие представители интеллигенции не только за печатное, но и за устное слово.

Таким образом, возможности для легальной деятельности противников тогдашних политических и социальных порядков были чрезвычайно ограничены. Условия работы сторонников не только революционных, но и менее радикальных методов действия против самодержавия серьезно влияли на взгляды революционеров, их моральные установки. Соответственно, попадая за границу, они несли на себе отпечаток революционного воспитания в условиях своей страны. С. Степняк-Кравчинский подчеркивал, характеризуя движение революционеров-шестидесятников: «В основе индивидуализм. Это было отрицание во имя личной свободы всяких стеснений, налагаемых на человека обществом. Нигилизм был страстной и здоровой реакцией против деспотизма не политического, а нравственного, уничтожающего личность в ее частной жизни» [206] . Степняк-Кравчинский хорошо знал молодежную интеллигентскую среду 60–70-х гг. XIX в. России и его свидетельство о стремлении интеллигенции к свободе личности, к независимости суждений и поступков, несомненно, соответствует действительности. Оно подтверждается и другими активными участниками революционного движения той поры. Вот что писал П. А. Кропоткин: «И в России это движение — борьба за индивидуальность — приняло гораздо более мощный характер и стало более беспощадно в своем отрицании, чем где бы то ни было» [207] . Это был бунт против старой бытовой морали, насаждавшейся столетиями самодержавного правления. На смену этой морали шла новая революционная мораль, новые принципы поведения и в своей среде и по отношению к окружающим. В. Засулич, говоря о «новых людях», подчеркивала, что, взбунтовавшись против бытовой мудрости, им «необходимо было определить и осмыслить свой бунт, создать новую нравственность взамен целиком отвергнутого житейского кодекса» [208] . И в области построения новых моральных устоев складывалась весьма сложная, на первый взгляд парадоксальная ситуация. Борьба за индивидуализм, под которым тогда понималась борьба с самодержавием, за свободу личности, в России причудливо сочеталась с коллективизмом: экономическим и социальным, в том числе в молодежной среде. Нигилистическое отношение к старым порядкам, пренебрежение к ценностям старших поколений сочетались с необходимостью строгого соблюдения новых порядков, новых традиций.

К социально-психологическим истокам русского терроризма можно также отнести его эффективность.

Влияние террористических идей было чрезвычайно велико и на российское освободительное движение. Террористам действительно удавалось лишать власть обычного «обаяния». Цареубийство 1 марта 1881 г. доказало, что хорошо организованная группа обыкновенных людей может достичь поставленной цели, какой бы невероятной она ни была. Террор, бывший уделом избранных личностей, стал явлением массовым. На смену Желябову и Перовской, Сазонову и Каляеву, задававшимся вопросами целесообразности насилия, личной ответственности, жертвенности и искупления, подрастало поколение, для которого насилие становилось нормой, и человеческая жизнь вовсе не была высшей ценностью. В жизни всегда есть место подвигу, но не всегда есть место герою.

Конкретные исторические условия породили определенный тип воинственно ориентированной личности.

Социально-психологические истоки российского терроризма 60–90-х гг. XIX в., т. е. вся совокупность социальных чувств, представлений, настроений, эмоций, а также иллюзий, предрассудков и традиций, формировалась под влиянием конкретных условий жизни людей.

Важную роль при этом играли особенности личности террориста. Очевидно, что мотивация поступков террористов вытекает из всех обстоятельств их жизнедеятельности и связана с основной направленностью их личности.

Естественно, мотивы имеют различный характер в зависимости от особенностей личности, от условий, в которые она поставлена. Сюда же относятся удовлетворение, которое получает террорист от плодов своих «деяний», самоотречение, жертвенность и всегда сентиментальный фанатизм. Вспомним, А. Желябов был арестован 27 февраля 1881 г. — за несколько дней до теракта, состоявшегося 1 марта, и потребовал, чтобы его дело было приобщено к делу 1 марта.

Каждый из упомянутых нами террористов считал необходимым и полезным теракт. Эта целесообразность находилась как бы внутри сознания террориста. Мотивы, связанные непосредственно с терактом всегда определены, как определен сам процесс выполнения террористического акта. Насилие и устрашение — цель деятельности террориста.

С точки зрения террориста, он совершает «подвиг», которого от него ждут, он ярок и интересен, на какое-то время к нему приковано внимание общества.

Террористам всегда нужна публичная акция и в этом террористам 60–80-х гг. XIX в. содействовали многочисленные публикации тех лет. Обратимся к архивам «Санкт-Петербургских ведомостей», «Невы» и других изданий. В них всесторонне освещается процесс «193-х» и процесс 1 марта 1881 г. Именно газеты превратили Д. Каракозова в благородного героя. Заметим, что среди них были монархические и патриотические издания. С конца XIX в. вольно или невольно становится орудием террористов.