Об Илье Эренбурге (Книги. Люди. Страны)
Шрифт:
Свидетельства знакомства Эренбурга с ранними стихами Ахматовой — не косвенные. Первое упоминание Эренбургом ее имени — в статье, напечатанной в парижском журнале «Гелиос», где поэты новой смены — Городецкий [1211] , Клюев, Зенкевич, Ахматова и Цветаева — противопоставляются символистам:
«Ахматова, описывая душу современной женщины, не прибегает к трафаретам какой-нибудь „декадентской“ поэтессы вроде Вилькиной [1212] , ни к сравнениям женщин с „ведьмовскими напитками“ и т. п. (Брюсов), но исходит от того, что мы видим ежедневно, за оболочкой обнажая женскую душу» [1213] .
1211
Он именуется «главой нового течения»; отметим отсутствие имени Гумилева: стихи его даже тогда были не слишком близки Эренбургу, а менторский тон статей раздражал. С Гумилевым Эренбург встречался лишь однажды и мельком (в Париже перед началом войны 1914 г.).
1212
Людмила Николаевна Вилькина (Виленкина; 1873–1920) — жена Н. М. Минского, с которым Эренбург общался в Париже. Е. Г. Полонская вспоминала о русской «Академии» в Париже, где Эренбург и она читали свои стихи: «Жена Минского, известная поэтесса Виленкина, проживала с ним в Париже, но в Академии никогда не выступала. У них на квартире был собственный „салон“, где читали стихи приезжающие из Петербурга Ахматова, Гумилев, Кузмин. У нас в Академии эти поэты не выступали» ( Полонская Е. Г.Города и встречи. М., 2008. С. 250). В оба приезда Ахматовой в Париж (1910, 1911) Эренбург с ней не встречался.
1213
Заметки о русской поэзии (Гелиос. Париж, 1913. № 1. С. 16).
В статье «Новые поэтессы» Эренбург отметил:
«Появившиеся за последнее время „женские стихи“ показали нам, что, быть может, лишь в душе женщины сохранилась какая-то обостренная чувствительность всего и умение неожиданно с интимной иронией, с ядовитой нежностью, со слезами в голосе, с улыбкой на лице подойти к темам, являвшимся до сих пор почти недоступными для поэзии. „Перчатки и треуголки“ Ахматовой, „Деревянные домики“ Цветаевой неожиданно открыли новый мир, научили с особенной тревогой брать в руки новую женскую книгу» [1214] .
1214
Гелиос. Париж, 1913. № 2. С. 45. Эренбург вел поэтический отдел в этом журнале и часть своих материалов там печатал без подписи. Так, в литературной хронике он сообщает, что в последних номерах «Гиперборея» — поэма Гумилева и «прекрасные стихи Ахматовой, Мандельштама» (с. 47); в заметке «Русская литература во Франции», критикуя отсталость и безвкусие изданий, знакомящих французов с русской поэзией, выделил статью об Ахматовой и Цветаевой в «Mercure de France» за 1913 г. (с. 49–50). Отметим определенную перекличку статьи Эренбурга «Новые поэтессы» с ахматовским откликом на посмертную книгу Н. Львовой (Русская мысль. 1914. № 1. Раздел XXI. С. 27–28); судя по переписке Эренбурга с Брюсовым, он не пропускал номеров «Русской мысли», а эта статья Ахматовой должна была особенно обратить внимание Эренбурга — Н. Львова была его товарищем по социал-демократическому союзу учащихся.
Не только человеческие и географические, но и поэтические судьбы Эренбурга и Ахматовой складывались непохоже. Если «ранней Ахматовой не было» [1215] , то выпускавший ежегодно новую и непохожую на предыдущие книжку стихов Эренбург искал себя и обрел свой голос лишь в стихах 1915 года, которые уже никому не приходило в голову относить к акмеизму — так расшатана их форма, столько в них поэтического отчаянья, надрыва и прозрений, порожденных мировой войной.
1215
Добин Е.Поэзия Анны Ахматовой. Л., 1968. С. 39.
Весной и летом 1916 года Эренбург рассылал свои новые книги — «Стихи о канунах» и литографированную «Повесть о жизни некой Наденьки» с иллюстрациями Диего Риверы. Сохранился ахматовский экземпляр «Наденьки» [1216] . Уцелел ли ахматовский экземпляр «Стихов о канунах», неизвестно, но А. А. их знала: там впервые были напечатаны стихи, посвященные Амедео Модильяни, — единственный тогда сигнал о художнике, дошедший до Ахматовой («Потом, в тридцатые годы, мне много рассказывал о нем Эренбург, который посвятил ему стихи в книге „Стихи о канунах“ и знал его в Париже позже, чем я» [1217] ).
1216
РГАЛИ. Ф. 13. Оп. 1. Ед. хр. 196. На л. 3 значится: «Оттиснуто в ста нумерованных экземплярах. № 26 А. Ахматовой».
1217
См.: Ахматова А.Стихи и проза. Л., 1976. С. 570–571. (Ахматова встречалась с Модильяни в 1911 г., Эренбург — в 1912-м). Ахматова не заметила безымянного портрета Модильяни в рецензии М. А. Волошина на «Стихи о канунах»: «С бритым, передергивающимся лицом и с неожиданными вскриками ночной птицы носится среди толпы с большой книгой, раскрывает ее перед носом и тыкает пальцем в пророчества Нострадамуса» (Речь. Пг., 1916. 31 октября. № 301. С. 2; см. также: Волошин М.Собрание сочинений. Т. 6 (1). М., 2008. С. 595) — ср. с портретом в «Книге для взрослых» (СС8. Т. 3. С. 517). Отметим, что многие собеседники Ахматовой тридцатых-сороковых годов никогда не слышали даже имени художника («Медольяни» — так начертал его фамилию писатель В. И. Дмитревский, записывая беседу с Ахматовой 9 августа 1946 г.; см.: РГАЛИ. Ф. 1324. Оп. 2. Ед. хр. 444).
Ахматова была из тех, с кем хотел повидаться Эренбург, вернувшись в июле 1917 года в Россию [1218] . Однако рок трижды мешал его встрече — дважды в Петрограде (июль, август) и раз в Москве (Ахматова приехала туда в октябре 1918-го, а Эренбургу в сентябре пришлось бежать от ареста на Украину). «Встреча» в 1917–1918 годах состоялась только на страницах «Весеннего салона поэтов» [1219] .
Вряд ли Ахматова могла принять кликушеские эренбурговские «Молитвы»; его суждение о ее стихах того времени содержалось в статье «На тонущем корабле», присланной в декабре 1918-го из Киева в Петроград в редакцию «Ипокрены». Разделив стихотворцев на две группы: «очарованных катастрофой» (Блок, Белый, Есенин, Мандельштам, Хлебников, Маяковский, Каменский) и «потрясенных ею» (Бальмонт, Волошин, Гумилев, Вяч. Иванов, Ахматова, Цветаева), Эренбург писал:
1218
Еще в Париже он вписал ее имя в этот список; среди московских записей появилась такая: «Повидать Пастернака. Узнать петрогр. адреса», после чего уже был записан царскосельский адрес Ахматовой, а затем и номер телефона — см.: РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 386. Л. 10, 32. Отметим на л. 43 список лиц в дательном падеже, где значатся Блок и Ахматова: видимо, рассылка «Молитвы о России» Эренбурга, вышедшей в феврале 1918 г. Удалось ли отправить книги в Петроград, неизвестно, но в библиотеке Блока и в журнале, где Блок записывал поступления книг, «Молитвы о России» нет (сообщено О. В. Миллер), судьба ахматовского экземпляра также неизвестна.
1219
Салон поэтов. Весенний первый. М., 1917. Сборник стихов 1914–1916 гг. составлен в январе 1917 г. в Париже М. С. Цетлин, обложка жены Риверы Ангелины Беловой — в нем 4 стихотворения Ахматовой («Июль 1914» (2), «Утешение», «Ведь где-то есть простая жизнь и свет…») и 6 — Эренбурга (из «Стихов о канунах»). Весенний салон поэтов. М., 1918. В него включены 5 стихотворений Ахматовой (добавлено «Из памяти твоей я выну этот день…») и 6 — Эренбурга (одно из «Стихов о канунах» заменено отрывком из «Наденьки»), Масса стихов этой антологии не дает представления о том, что в стране идет война. Стихи Ахматовой и Эренбурга, стилистически полярные, были исключением.
«Анна Ахматова слишком занята своей душевной катастрофой, чтобы слушать рев волн и крики тонущих. Несколько лет тому назад она предстала перед нами с душой богохульной и нежной, с проникновенными молитвами и дамскими ужимками <…>. С тех пор успела народиться целая школа „ахматовская“, погубившая немало провинциальных барышень. Сама же поэтесса отказалась от эффектных приемов, которые воспринимались многими, как ее существо. Ее чрезмерно безысходный и томительный „Вечер“ был книгой юности, утренних горьких туманов. Теперь настал полдень трудный и ясный. Линии закончены и давят своей неподвижностью. Холодный, белый голубь слепит своей бесстрастностью. Где былая интимность образов, вольный ритм, далекие созвучия? Классические строфы „Белой стаи“ — это почти хрестоматия, и порой с грустью вспоминаешь о капризной и мятежной девушке. <…> Но среди запустения российской поэзии стихи Ахматовой (о войне и др.) являются великой радостью. Она на палубе со скрещенными на груди руками глядит на пылающий север» [1220] .
1220
Ипокрена. 1919. № 4. С. 28–29. Отметим, что в статье «Русская поэзия большевистских дней» (Esprit Nouveau. 1921. № 11/12. P. 1231–1237) Г. Издебская объединила тогдашнюю поэзию Ахматовой и Эренбурга в одно направление.
В Киеве весной 1919-го Эренбург вместе с Мандельштамом основал Студию художественного слова, где читал лекции о поэзии, разбирал стихи молодых авторов [1221] . Начавшаяся тогда дружба с О. Э. Мандельштамом и Н. Я. Хазиной (Мандельштам) в годы последующих испытаний оставалась одной из нитей, связывавших Эренбурга с Ахматовой. В 1919-м Эренбург начал работать над книгой «Портреты русских поэтов»; был там и «портрет» Ахматовой:
«Для нее любовь была не праздником, не вином веселящим, но насущным хлебом. „Есть в близости людей заветная черта“… и напрасно пыталась перейти ее Ахматова. Любовь ее стала дерзанием, мученическим оброком. Молодые барышни, милые провинциальные поэтессы, усердно подражавшие Ахматовой, не поняли, что значат эти складки у горько сжатого рта. Они пытались примерить черную шаль, спадающую с чуть сгорбленных плеч, не зная, что примеряют крест… Ее стихи можно читать после всех, уже не читая, повторять в бреду» [1222] .
1221
См. подробнее «Записки» Я. Соммер (Минувшее. Вып. 17. СПб., 1994. С. 116–170) и нашу статью «Илья Эренбург в Киеве (1918–1919)» (Минувшее. Вып. 22. СПб., 1997. С. 248–335).
1222
Эренбург И.Портреты русских поэтов. Берлин, 1922. С. 7–9. Это издание вышло в виде антологии: 5 стихотворений Ахматовой, отобранные Эренбургом в 1921 г. (1 — из «Четок», 3 — из «Белой стаи» и 1 — из «Дома искусств», 1921, № 1), корректируют «портрет» камерной поэтессы, написанный двумя годами раньше. В Советской России «портрет» Ахматовой был опубликован в: Современное обозрение. 1922. № 1. С. 5. Ахматова называет этот текст (в воспоминаниях о Мандельштаме), наряду с «Петербургскими зимами» Г. Иванова, «достаточно „пикантными“ мемуарами» ( Хейт А.Анна Ахматова: Поэтическое странствие. М., 1991. С. 293). Это недоразумение, наверное, спровоцировано тем, что «портрет» в старости был уже подзабыт и не вспоминался Ахматовой (как заметил В. М. Жирмунский, «Ахматова в последние годы не любила, когда ее поэзию называли… „усталой“, „слабой“, „болезненной“…» — Жирмунский В.Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973. С. 42). Отметим также, что в «портретах» Мандельштама и Маяковского, написанных Эренбургом в 1920 г., намечается тема «Ахматова и Маяковский», разработанная вскоре в одноименной статье К. И. Чуковского (Дом искусств. Пг., 1921. № 1. С. 23–42). В «портрете» Пастернака содержалось противопоставление его поэзии — ахматовской: «Как ни прекрасны стихи Ахматовой, они написаны на последней странице закрывающейся книги. В Пастернаке же ничего нет от осени, заката и прочих милых, но неутешительных вещей».
В конце катастрофической Гражданской войны немало переживший Эренбург после мучительных раздумий вернулся из белого Крыма в красную Москву, отвергнув, как и Ахматова, идею эмиграции. А затем, получив «творческую командировку», вернулся к прежней своей жизни на Западе, но с советским паспортом и, стало быть, с идеологическими запретами (поначалу — нежесткими). Эта жизнь, сначала в Берлине, а затем в Париже, отнюдь не всегда безоблачная, позволяла печататься и на Западе, и в СССР, куда Эренбург иногда наезжал — скорее туристом. Одни такой жизни завидовали, другие (из числа как коммунистических ортодоксов, так и внутренних оппозиционеров советскому режиму) ее не принимали. Именно в эту пору Ахматовой и Эренбургу предстояло познакомиться лично.
2. Встречи
В Берлине, вопреки утверждениям эмиграции, что вся настоящая русская литература находится в изгнании, Эренбург (в статьях и в антологии «Поэзия революционной Москвы» [1223] ) доказывал: подлинная поэзия жива именно в России. Перечисляя ее «блестящие достижения за последние годы», наряду с «Двенадцатью» Блока и «Зимними сонетами» Вяч. Иванова он назвал «Белую стаю» и «Подорожник» Ахматовой — «полное преодоление изысканности „Четок“ во имя ясности и простоты» [1224] . В обзоре новой русской поэзии, напечатанном под псевдонимом Жан Сало в журнале «Вещь», критикуя сборники петроградского издательства «Петрополис» за то, что по их стихам нельзя понять, была ли в России война 1914 года, революция и Гражданская война, Эренбург выделил «Подорожник»: «Стихи Ахматовой <…> молодят меня. Они не лучше и не хуже прежних — это нечто раз данное, ровное и неизбывное. Я только страшусь тех минут, когда от классической „Белой стаи“ она поворачивается к легкой внешней народности» [1225] .
1223
Берлин, 1922 (серия «Книга для всех», № 57–58). В предисловии Эренбург отмечал, что «творчество поэтов петербургских, благодаря бедности материала, представлено случайными и скудными образцами» (Ахматова — стихами «Чем хуже этот век предшествующих?..»). Весной 1922 г. Эренбург собирался издать в Берлине стихи поэтов Петрограда, пытаясь получить их рукописи (см. его письма к Шкапской: П1. С. 156, 159).
1224
Русская книга. Берлин, 1921. № 9. С. 5; в № 6 (с. 21) была опубликована сообщенная редакции Эренбургом подробная информация об Ахматовой.
1225
Вещь. Берлин, 1922. № 1–2. С. 9. Последнее опасение спровоцировано скорее «Царь-девицей» Цветаевой. С Эренбургом фактически полемизировал не допущенный к участию в «Вещи» Э. Голлербах (Старое и новое. Заметки о литературном Петербурге // Новая русская книга. 1922. № 7. С. 1–2): «Литературная Москва, буйная и разухабистая, упрекает Петербург в консервативности, рутинерстве, традиционализме. Москва кичится своей левизной, бесшабашной удалью, неистощимой изобретательностью. Но осторожные скептики, умудренные опытом, знают цену этой левизне <…>. Между тем, настоящие ценности создаются в литературном Петербурге».
Настойчивость Эренбурга в отстаивании высоких достоинств поэзии, творимой в Советской России, заметно повлияла на некоторых берлинских критиков [1226] . Известия об этом доходили до России, и Ахматова, чувствительная к эмигрантским суждениям и пересудам недавних питерских знакомцев, видимо, отметила перемену [1227] . Наверное, как доброжелательную реакцию на нее можно трактовать эпизод из непубликовавшихся воспоминаний А. В. Зискинда:
1226
Например, С. Сумский, рецензируя «Anno Domini», расценил его как «свидетельство того, что культурная жизнь России не замерла». «Русская культура творится там, в России, а не вне ее, — продолжал он. — Стихи Ахматовой один из лучших цветков нашей культуры» (Новая русская книга. 1922. № 1. С. 21).
1227
Недаром в плане уничтоженных ею воспоминаний о начале 1920-х гг. отдельным пунктом значится: «Берлинские издания» (Ленинградская панорама. Л., 1984. С. 467).
«В начале двадцатых годов я работал в наркомате почты и телеграфа. По делам этого наркомата в январе 1923 года я отправился в Германию. Перед отъездом поезда меня предупредили, что со мной хочет поговорить одна дама. И действительно по перрону ко мне подходила роскошно (по тем временам) одетая молодая женщина. Я сильно смутился. Одет я был по тогдашней моде в считавшийся верхом франтовства синий костюм… Дама оказалась Анной Ахматовой. В то время я читал всего несколько ее стихотворений. Она попросила передать в Берлине Илье Эренбургу ко дню его рождения в знак признательности за доброе к ней отношение свой подарок — сборник „Четки“. Она сильно удивилась, что я знаю ее стихи, я имел дерзость прочесть ей два стихотворения.
— Вы… — и недоверчиво посмотрела на мою блузу…
Мы тепло, по-товарищески расстались. На прощание Анна Андреевна бросила — „до свиданья, буби!“…
В Берлине, бросив все дела, я пошел разыскивать по адресу Эренбургов. Было радостно выполнять такое приятное поручение. Дверь мне открыла Люба Козинцева — жена Эренбурга, за ней стоял мне еще лично не знакомый Борис Пастернак. Они затащили меня в дом, жадно расспрашивали о России, о литературных событиях. Долго не отпускали, потом Любовь Михайловна подробно объяснила мне, как найти кафе, где ежедневно работал Эренбург.
Эренбурга я читал; он тогда выпускал много рассказов, романов и был очень известен. Встречался с ним лишь однажды в Киеве на поэтическом вечере, где я решился выступить с критикой его религиозных стихов, которые мне казались неуместными во времена революции, которой я был увлечен.
Илью Григорьевича я нашел в кафе, где он был почти единственным клиентом. Его там знали, любили, выделили ему столик и настольную лампу… Передав подарок, и опять рассказав, что я знаю о последних литературных и общественных событиях в России, я решил напомнить Илье Григорьевичу о киевском вечере. Вечер он помнил отчетливо и потому, что это было его последнее выступление со стихами, но меня он не помнил. По приглашению Эренбурга я часто бывал в кафе, куда приходило много писателей на огонек его лампы. Помню Андрея Белого, Георгия Иванова, Алексея Толстого, Пастернака, Шкловского… Хозяин кафе решил за свой счет устроить день рождения Эренбурга. Угощение было самое простое, но и оно стоило очень дорого» [1228] .
1228
Абрам Владимирович Зискинд (1898–1975) — член КПСС с 1917 г., в 1920-е гг. зам. директора Нижегородской лаборатории М. А. Бонч-Бруевича (о его работе там см. в воспоминаниях Э. Т. Кренкеля: Новый мир. 1970. № 10. С. 126), в 1930-е зам. начальника НТУ ВСНХ СССР и Наркомтяжпрома; был арестован в ночь гибели Орджоникидзе, выпущен в 1945 г., снова арестован в 1947 г., реабилитирован в 1956 г.; автор воспоминаний об Орджоникидзе (Были индустриальные. М., 1970. С. 6–18). В Германии пробыл весь 1923 г. Эти воспоминания — его интервью Г. А. Пржиборовской (Ленинград, 1975 г., 16 и 17 мая; фрагмент в архиве автора). Подаренная Ахматовой книга — либо девятое издание «Четок», либо (что более правдоподобно) вышедшее тогда же второе дополненное издание «Anno Domini». 20 августа 1924 г. Эренбург упомянул Зискинда в письме к М. М. Шкапской, которая в начале 1923 г. была в Берлине: «В моем новом романе „Рвач“ один из персонажей, едущих в Берлин за аппаратами радио = Зискинду» (П1. С. 356; этот эпизод в «Рваче» см.: СС8. Т. 2. С. 493–495). В «Хабарной книге» А. М. Ремизова есть берлинская запись от 30 января 1923 г. о присвоении Абраму Зискинду звания «Кавалер обезьяньего знака» ( Обатнина Е.Царь Асыка и его подданные. СПб., 2001. С. 345). В РГАЛИ (Ф. 2182. Оп. 1. Ед. хр. 322) хранится ответное письмо А. В. Зискинда М. М. Шкапской (от 3 декабря 1922 г.), из которого следует, что он по ее поручению должен был доставить Эренбургу с возвратом гранки советского издания «Портретов современных поэтов», брал у нее прочесть «Хуренито», читал отрывки из «13 трубок». Видимо, именно Шкапская, знавшая Эренбурга с 1913 г., была инициатором этой оказии для Ахматовой и сообщила ей о дне рождения Эренбурга.