Чтение онлайн

— Да. Но я тебя почему-то не видела, госпожа.

— Это понятно — я тогда еще закрывала лицо платком.

От Евпраксии Анна знала о случае на подольском торжище. Проницательная дочь Всеволода угадала и то смятение чувств, которое вызвал в душе неопытной девицы красавец князь. Когда она рассказала о своих предположениях Анне, боярышня вздохнула и пожалела гончаровну: «Бедная девушка, ведь Берислава все равно этого князя не отпустит, а Надежду со света сживет».

Сейчас Анна смотрела на хорошенькую дочь гончара с невольной симпатией и сочувствием. Надежда же отвечала ей угрюмо-настороженным взглядом исподлобья. Заметив это, боярышня в первое мгновение готова была обидеться на такую беспричинную враждебность, — но тут внезапная догадка промелькнула у нее в голове — и сразу все стало ясно. Конечно же, гончаровна видит в ней соперницу. Всему виной тот самый пресловутый красавчик Глеб, которого Анна, еще не зная, уже недолюбливала. Ей захотелось разговорить Надежду, дать понять, как нелепа ее ревность.

— Хочешь пойти с нами в библиотеку? — предложила Анна, улыбаясь. — Пойдем, мы покажем тебе книги.

— Книги? — с удивлением переспросила Надежда и тут же вздохнула. — Что ж мне на них смотреть, когда я читать не умею. Я ведь девушка простая, необразованная…

— Если хочешь, я могу обучить тебя грамоте, — сказала Анна.

— Это доброе дело, — поддержала Евпраксия. — Ну а покуда грамоте не научилась, посмотришь рисунки. Они называются книжными миниатюрами. Такое искусство пришло к нам из Константинополя.

Когда Надежда увидела книги, напоминавшие драгоценные украшения благодаря ювелирной тонкости рисунка, эмалевому блеску красок и золотому фону орнаментов, ее глаза загорелись, а рука невольно потянулась к чистому листу бумаги. Глядя на заставку псалтыри, она принялась перерисовывать узор, словно стараясь его запомнить. И в исполнении Надежды византийский орнамент становился почти славянским, напоминающим узоры вышивок или резьбы по дереву, в котором угадывалось древнее изображение великой богини земли Берегини.

— Как хорошо у тебя получается! — воскликнула Анна, удивленная мастерством гончаровны.

— Да, Бог дал тебе талант, Надежда, — сказала Евпраксия, с грустной улыбкой посмотрев на склоненную головку рисовальщицы. — Если бы ты родилась мужчиной, могла бы выучиться на живописца — такого, как Феофан, а то и сам Алимпий. Жаль, что в христианском мире пока не научились ценить женскую душу и талант.

Анна с опаской поглядела на Евпраксию, подумав, что за такое высказывание епископ наложил бы на нее епитимью.

Надежда, изобразив также крылатого грифона и льва, оторвалась от рисунка и со вздохом сказала:

— Я только узоры умею рисовать, да еще немного — зверей и деревья. А вот человека изобразить — не получается.

— Если постараться, научишься, — заметила Евпраксия. — Знаешь, кто достиг в этом деле мастерства? Художник Феофан из Вышгорода.

— Это который? Феофан Горбун? — уточнила Надежда.

— Никогда его так не называй, — строго сказала Евпраксия. — Нехорошо укорять человека телесными изъянами.

— Да ведь его все так зовут, — смутилась от упрека Надежда.

— Не все, а люди простые, темные. Они не ведают, что творят. А некрасивый человек вдвойне страдает, если у него душа художника и он своими руками создает красоту. Понимаешь? Красоту создает, но себя красивым сделать не может. Ты должна понять его страдания, ты же сама художник.

— Что ты, государыня, какой из меня художник… — смутилась Надежда. — А насчет Феофана ты права, нехорошо называть его горбуном. Не буду больше.

Тут Анна вспомнила, в связи с чем в библиотеке недавно упоминалось имя Феофан, и обратилась к своей наставнице:

— Евпраксия Всеволодовна, ты просила напомнить, что этот самый Феофан сегодня должен закончить рисунки для копии изборника Святослава.

— Верно, сегодня истекает срок. Но боюсь, что он забыл об этом. Сейчас Феофан трудится в Михайловском монастыре. Там к Троице надо закончить фреску для башни храма. Сам князь Святополк за этим следит. Тут уж все остальные работы отодвинуты. Ведь фрески пишутся по сырому грунту и надо успеть, пока он не просох.

— Но, может быть, Феофан все-таки закончил рисунки, да только не имеет времени отлучиться из храма, чтоб их принести? — предположила Анна.

— Да, это вероятно, — согласилась Евпраксия. — Что ж, мы можем сами сходить в Михайловский собор — тем паче что ты там еще не была. Да и потом, изборник уже пора возвращать владельцу. Пойдем, доложим матушке Фекле, что мы сами отправимся навестить Феофана. Хочешь с нами, Надежда? Посмотришь на работы.

Скоро все трое уже шли к Михайловскому Златоверхому монастырю, некогда заложенному Изяславом и достроенному его сыном, нынешним князем Святополком. Место это вокруг Михайловской горы так и называлось — Город Изяслава-Святополка. Евпраксия и Надежда бывали тут не раз, а для Анны, поселившейся в Киеве совсем недавно, этот храм был пока еще неведомой землей — как, впрочем, и многие другие. Она только начинала знакомиться с киевскими улицами, площадями, храмами, и ей все было интересно, она впитывала в себя новые впечатления со страстью открывателя.

В Билгороде, где Анна жила до сих пор, тоже были достойно украшенные церкви. Но, когда девушка увидела мозаики и фрески Софии киевской, то поняла, что Бог может подарить людям частицу небесной красоты. И делает он это через великих людей, которые допущены к Богу даже ближе, чем князья или митрополиты. Анна с трепетом осознала эту почти еретическую мысль, когда увидела мозаику — «мерцающую живопись» — под главным куполом Софийского храма. Сверкающее золотом, голубыми, зелеными, сиреневыми, пурпурными переливами сияние словно обволакивало все вокруг, то затухая, то вспыхивая с новой силой. Девушке с трудом верилось, что такие божественные картины сложены из кубиков разноцветного стекла, называемых смальтой.

Она помнила, что в детстве уже посещала Софийский храм, куда ее водила мать Евдокия, питавшая особое почтение к Оранте. Но тогда храм не произвел на девочку сильного впечатления и сама Оранта показалась немного тяжеловесной. Почему? Свет в тот день упал как-то иначе? Или в детстве она еще не созрела для божественных откровений? Или теперь в ее жизнь вошло нечто такое, что заставляет с обостренной чуткостью воспринимать красоту?

С мыслями об этом Анна вошла в Михайловский храм, также прославленный своими мозаиками. В первое мгновение она потерялась в залитом светом пространстве, но потом, взглянув на апсиды [37] , вздрогнула и застыла на месте. Прямо на нее смотрел изображенный во весь рост воин в золотом античном панцире и бирюзовом плаще, с копьем и щитом в руках. Но не столько красота и совершенство мозаики поразили Анну, сколько удивительное сходство этого изображения с другим человеком. Да, сомнений не было, воин в центральной апсиде храма напомнил Анне Дмитрия Клинца. Та же стройная осанка, волевое лицо, открытый взгляд больших черных глаз, гордый излом бровей…

Забыв об окружающих, Анна смотрела на удивительное изображение, невольно отмечая каждую деталь: длинный меч, коричневый орнамент щита, зеленые и темные камни пояса, золотой фон, на котором играет и переливается золото кольчуги…

Пристальный взгляд Анны не укрылся от Евпраксии, которая подошла к девушке и тихо сказала:

— Прекрасная мозаика, лучшая в храме. Недаром она тебя поразила. Знаешь, кто на ней изображен? Один из святых воинов, прославляемых церковью, — Дмитрий Солунский.