Чтение онлайн

— Ты же был с ней почти месяц в Вышгороде. Неужели за это время не смог пробиться к ее сердцу? Ведь вы оба — художники.

— Да, она художник, а потому любит красоту, как и я. И красоту не только духовную… Разве можно меня, урода, хотя бы отдаленно сравнить с князем Глебом? Он красив, как картинка, умеет одеваться к лицу. И он умеет любить, а я… я любил только в мечтах.

— Но у него подлое сердце и низкий ум, — возразила Евпраксия. — Он трус, малодушный предатель, и еще поплатится за это.

— Может быть. Но ведь подлость и трусость не написаны на лице, а под красивым нарядом не видно пороков.

— Если бы Надежда полюбила твою душу и талант, то не замечала бы внешних недостатков.

— Нет, госпожа… Это только в сказках под личиной чудища скрывается заколдованный царевич. Стоит прекрасной девушке пожалеть доброе чудище — и к царевичу возвращается его истинный облик… Но в жизни не так. Красавица и чудовище никогда не будут вместе… Я ей только друг. Мы с ней одновременно приняли постриг. Теперь мы как брат и сестра.

Анна почувствовала жалость к Феофану и такую досаду на несправедливость судьбы, что не смогла сдержаться и подала голос:

— И почему в этом мире счастье дается людям не по заслугам?

Евпраксия и Феофан оглянулись на нее с удивлением. Рука художника дрогнула, и он едва не пролил целебное питье на пол.

— Но мне кажется, Феофан, — продолжала Анна, — что и ты, и Надежда, и другие несправедливо обиженные люди еще будут счастливы где-то в другом, более совершенном мире.

— Наверное, ты права, боярышня, — согласился художник. — Может, потому Бог и создал меня таким уродливым, чтобы я лучше понял тщету усилий найти счастье в этом грешном мире. Мое предназначение здесь — совершенствовать дух, забыв о потребностях тела и мирской суете. И сестра Наталья тоже это поняла.

«А я не такая святая, — вдруг подумала Анна. — Я хочу счастья здесь, в этом грешном мире. Что же мне делать, если не могу отказаться от мечты о земной любви?»

Евпраксия и Феофан, поддерживая голову Анны, напоили ее лекарствами. После этого молодой инок ушел, пообещав навестить больную вечером.

— Какой хороший юноша, — вздохнула Анна. — Если бы красота души могла преобразить тело!

— Может быть, он еще будет счастлив… по-своему, как счастлива я, — сказала Евпраксия. — Сейчас он пишет икону к Рождеству и перед началом работы несколько дней постился, чтобы полнее отрешиться от всего земного. Эго тоже великая радость — творить духовную красоту.

— И я так думала, матушка. Но теперь, вернувшись к жизни после смертельного недуга, я вдруг поняла, что мне нужны не только духовные радости. Я живая и хочу жить. Разве это плохо?

— Нет, дитя мое, это прекрасно, — улыбнулась Евпраксия. — Ты ощутила жажду жизни и, значит, скоро поправишься, наберешь силу. А теперь прежде всего тебе надо поесть.

Евпраксия вышла, чтобы распорядиться насчет еды, и вскоре вернулась в сопровождении молодой послушницы. Они принесли кисель, молоко, хлеб, творог и яблоки. Кисель из отрубей овса и пшеницы, приправленный медом, никогда не был любимым напитком Анны, но Евпраксия объяснила, что он помогает окрепнуть, и девушка послушно выпила полную чашку. Анне хотелось как можно скорее вернуть утраченные силы, встать на ноги и почувствовать себя здоровой, способной бороться за счастье.

Больная ела медленно, преодолевая слабость и неохоту, а потому трапеза затянулась надолго. Когда с едой было покончено, в монастырские покои вбежал запыхавшийся боярин Тимофей. Весть о том, что дочь наконец очнулась, застала его во время завтрака. И хотя Завида порывалась еще попотчевать мужа на закуску медовым напитком, он не стал задерживаться ни одной лишней минуты, сразу же побежал в монастырь.

Во время болезни Анны отец навещал ее реже, чем ему хотелось, ибо все время что-нибудь мешало: то его собственная непонятная слабость, то недомогания и жалобы Завиды, то неожиданные поручения великого князя.

Взглянув на отца, как всегда изможденного с виду, Анна снова ощутила дочернюю жалость. Но теперь, когда сама она так много преодолела, к этой жалости примешивалось еще другое чувство: решимость заставить отца стать сильнее, сбросить колдовскую сеть, которой опутала его Завида. Пока Анна еще не была готова к такому разговору, но знала, что, как только встанет на ноги, будет бороться за отца и заставит его очнуться от наваждения.

Боярин Тимофей хорошо запомнил тот день, когда Анна и Евпраксия явились в его дом после долгой поездки. Он, хоть и был под действием расслабляющего зелья, не мог не заметить смятения в глазах Завиды и Бериславы, когда они с неожиданной покорностью выполняли указания Евпраксии, оправдывая ими же обвиненную Надежду. Он понял, что княгиня чем-то держит их в руках — возможно, угрозой разоблачения. Тимофей и раньше догадывался, что в прошлом жены и падчерицы была какая-то постыдная тайна, а в тот день его догадка превратилась в уверенность. Но когда, преодолев сонную слабость, он кинулся за объяснениями к Евпраксии в монастырь, новое несчастье едва не сбило его с ног: Анна внезапно и тяжело заболела. Увидев, как дочь горит и мечется в бреду, Тимофей позабыл обо всем на свете, из головы его вылетели мысли о разоблачении Завиды и Бериславы.

И вот теперь, когда опасность наконец миновала и боярин мог возрадоваться, что его горячие молитвы достигли цели, вместе с облегчением явилась и тяжесть — неотвязные мысли о темном, грешном и колдовском, что было вокруг него.

Анна, словно догадываясь, какой груз лежит на сердце у отца, вдруг прижала его руку к своей щеке и воскликнула:

— Батюшка, теперь я ничего не боюсь! Теперь мы с тобой вместе все преодолеем! Вот сейчас перед Богом даю слово, что больше никогда и никому не позволю тебя обманывать!

Эта юная горячность дочери так растрогала Тимофея, что он даже прослезился. На какой-то миг из памяти выплыло прекрасное лицо Елены, и он, улыбаясь сквозь слезы, сказал:

— Дочка, радость-то какая! Сейчас я видел, как матушка твоя покойная осенила тебя своим благословением. Значит, она тебе поможет одолеть все невзгоды.

— Видишь, отец, какая я счастливая: на небе матушка обо мне заботится, а здесь, на земле — Евпраксия Всеволодовна, которая мне как вторая мать, и Надежда Вышатина, которая мне как сестра.

— Да, верно… — вздохнул боярин. — Чужие люди тебя выхаживали, в то время как в родном доме родной отец…

— Не кори себя, Тимофей, — вмешалась Евпраксия. — В твоем доме не все рады, что твоя дочь выздоравливает, а потому находиться ей там небезопасно.

А в доме боярина Раменского и вправду кое-кто был весьма огорчен известием об улучшении здоровья Анны.

Так совпало, что Берислава, которая уже месяц жила с мужем в отдельном доме, в тот день пришла в гости к матери. Когда посыльный от игуменьи Феклы сообщил новость боярину, Завила и Берислава услышали это известие одновременно. Они побледнели и переглянулись, а когда боярин ушел, обнялись и долго стояли неподвижно. Наконец, Завида ободряюще похлопала дочку по плечу и сказала.

— Что ж, милая, ничего страшного в этом для нас с тобой нет.

— Как же нет, как же нет? — воскликнула Берислава и быстро заходила по комнате взад-вперед. — Она и раньше мне мешала, а теперь стала и вовсе невыносима! Или ты забыла, что ей все известно? Теперь она сможет держать нас в руках, ставить нам свои условия!.. Как могло получиться, матушка, что ты, при твоем могуществе и уме, не смогла найти нужных людей в Андреевском монастыре?

— Дочка, ты забываешь, что там Анну все время опекали. Евпраксия за ней ухаживала и горшечница Надежда, которая теперь стала монашкой. Да и потом, игуменья Фекла совсем не то, что игуменья Гликерия. Она такая строгая и неприступная, такая истовая богомолка, что с ней ни о чем не договоришься. И порядки в монастыре соблюдаются, каждая монахиня на виду, никого не подкупишь. Монастырь-то святоша Всеволод строил для своей дочери Анны, которую еще называли Янкой. Так вот эта Янка была такая праведница, вроде нашей игуменьи Евдокии, что на двадцать лет вперед воспитала своих монахинь.