Чтение онлайн

Но, как часто бывает в детективных сюжетах, одна-две секунды либо запоздавшие, либо раньше времени пришедшие, решают исход событий. Так было и на этот раз. Не успел Фастер сделать и двух шагов, как Линд, издав хриплый вопль, принялся глотать воздух… Вопль вонзился в уши — ощутимо, словно острый предмет, и потом еще долгое время эхом отражался в сознании. Тело врача неестественно изогнулось, и через полминуты он был уже мертв.

Капитан сильнее сжал рукоятку пистолета и начал водить им перед собой, как бы рисуя в воздухе магические пентаграммы. Его лицо прямо-таки излучало ярость.

– Значит, убийца — кто-то из вас двоих!

– Ошибаешься, капитан! — заорал Айрант, к нему вдруг вернулся и голос, и самообладание, и привычная надменность над всем окружающим. — Если ты при оружии, значит, с твоим мнением должны соглашаться?.. А мне плевать! — он на самом деле сплюнул. — Убийца один из нас троих!

– Но ведь вы, идиоты, видели, что я разговаривал с Линдом!

– Да, но чтобы указать на тебя, ему требовалось как минимум поднять руку и вытянуть указательный палец, а он это сделать был уже не в состоянии!

Реплики носились в воздухе как невидимые молнии и били по нервам не хуже электрических разрядов.

– Ладно… хрен с вами! С каждым из вас — индивидуально. Пусть будет так: один из нас троих. Но для себя я знаю определенно: никого, кроме нас, на планете нет! И я лично к его смерти непричастен!

Тут вмешался Фастер:

– Эти кивки головой еще ни о чем не говорят. Возможно, Линд перед смертью уже находился в бессознательном состоянии и не понимал, что от него требуют.

– Не выкручивайтесь, мастера схоластики! Убийца находится здесь, и это определенно!

Прошло часа два, прежде чем буря страстей несколько приутихла, и каждый обрел способность спокойно поразмыслить о случившемся. Фактов накопилось достаточно, а связать их в единую систему и дать хоть отдаленное объяснение творящемуся бардаку не получалось ни у кого. Самая правдоподобная версия оставалась прежней: кто-то из движения «Севастия» проник в среду экипажа, желая разделаться сначала с ними, а затем с самим звездолетом, чтобы подорвать авторитет похоронных компаний. Версия идиотически-романтическая, с недоумком-камикадзе в главной роли, но другой пока не находилось. Темп работ сейчас еще больше замедлится. Самое поганое в данной ситуации — это полнейшая неизвестность: когда, от кого, и с какой стороны ожидать очередного удара.

«Севастия» — секта бесноватых харизматиков, вышедшая из плебейской среды, как яркая разукрашенная внешним блеском бабочка вылазит из вонючей ямы экскрементов. Огромное число ее адептов последние полвека держалось на стабильном уровне, словно насыщенный душами раствор, который уже не в состоянии впитать в себя больше, но и не снижающий концентрацию уже имеющегося. С ними (как, впрочем, и со многими другими сектантами) бессмысленна всякая дискуссия. Человеческая логика и сама идея инакомыслия для них нечто вроде сатанинского наваждения. Они подобны запрограммированным биомеханизмам: думают одно, говорят одно, цитируют одну книгу, называемую Нъоккхюгрпнээт-аага — не напишешь и не выговоришь, что-то из древне-эдынского языка. Поклоняются четырем богам: Мадду, Хрьооку, Пдшое, Эггьор — сотворившим, если верить их невменяемой болтовне, Время, Пространство, Материю и Души людские. Религия их сложна и запутана — покруче какой-нибудь матпрофилированной науки. Почему нам все-таки нельзя хоронить людей на других планетах — кроме них самих так никто и не понял, да и они вряд ли это понимают. Тем не менее, за все время существования Космической Похоронной компании надрывают глотки о запрете этого «богомерзкого» деяния. Прошло полтора века, «грешное дело», как ни странно, процветало, глас хранителей истины все меньше и меньше производил впечатление на общественность, а все их четыре божества с языкосломательными именами, видать, смирились с происходящим на Земле безобразием, презрительно плюнули с небес и не стали изливать свой гнев в виде огненного апокалипсиса. В этом случае, что оставалось делать?

Капитан в тысячный раз вертел в голове эту проблему, силясь понять: могут ли они пойти на ТАКОЕ — такое технически сложное, рискованное, дорогостоящее средство достижения своей цели? Опять и опять приходила на ум загадочная личность Фастера, но уж слишком тяжело было принять, что этот молитвенник, вдохновленный неподдельной религиозностью и глубокой верой, способен на откровенную подлость… Тогда — Айрант? Его импульсивный характер больше подходил к убийце… Кто его знает, не исключено, что убийцей мог быть и Фабиан: замкнуть в голове может у каждого, а в полупроводниковых мозгах — и подавно. Впрочем, Линд перед смертью явно дал понять, что не он… Сюрреалистическая картина происходящего выглядела совершенной бессмыслицей, но и в бессмыслице имеется некая внутренняя гармония, какое-то черное изящество, омрачающее ум своими красивыми алогизмами. Словом, романтика, вывернутая наизнанку.

Этой же ночью произошло еще одно событие, правда, не на «Гермесе», и не на планете, и даже не в нашей вселенной — в мире мнимых вещей. Называлось оно ВТОРОЙ СОН ФАСТЕРА.

После сытного ужина и вечерних мантр, когда огни звездолета уже догорали, тлея в естественной темноте, Фастер окунулся в свою кровать, задавшись одним философским вопросом: какое утверждение ближе к истине: тьма есть отсутствие света, или свет есть отсутствие тьмы? Пустые по своему содержанию мирские науки, конечно же, оказались беспомощны перед поставленной проблемой. Ответ неминуемо лежал в плоскости религии. Итак, думал он, Брахма есть свет, отсутствие Брахмы — тьма. Размышляя таким образом, он не заметил, как увлекся течением собственных мыслей, окунулся в реку Забвения, а она, в свою очередь, быстро уносила его в бескрайний океан Сновидений…

«…планета озарялась утренним светом, подобно фонтану, бьющему из-за горизонта и разбрасывающему свои яркие брызги по всей атмосфере. В метановом воздухе чувствовался слабый привкус прокисшей ягоды. Самого солнца не было видно: похоже, его не увидят здесь никогда. Могилы, эти осязаемые наваждения, как и прежде, тянулись ровными рядами от одной бесконечности до другой. Над ними висело нечто огромное серое, с проблесками инфернального свечения, называемое небом. Глядя на эту застывшую панораму, Фастер подумал, каким сочетанием слов ее лучше охарактеризовать? Утро Загробного Мира? Конечная Станция человеческих путей? Остров Смерти и Тления? А может, планета Остановившегося Времени (сломанного времени)?.. Нет, пожалуй, слова бессильны передать то, что чувствовал взор.

Каждый памятник, монолитной глыбой вырастая из песка, был облачен трауром, а под ним покоилась целая человеческая судьба. На нем, как медальон на груди солдата, виднелась маленькая фотография: наверное, единственный образ чего-то живого, хотя и навеки застывшего. Вся планета была покрыта слоем накопившейся здесь печали: не высказанной в словах, не излившейся в рыданиях, но незримо пропитавшей все вокруг. Тут не было людей, которые могли бы почувствовать эту скорбь. Члены похоронных компаний людьми, разумеется, не считались — полумертвые полумеханические работники, не способные ни на что, кроме отвращения, страха и ненависти.

Тут только Фастер заметил (а странно, это должно бы броситься с первого взгляда) совсем неподалеку среди могил на белом мраморном подиуме возвышается великолепный храм, архитектурно напоминающий ротонду. Длинный шпиль позолоченного купола, казалось, протыкал небо и своим окончанием уходил в совершенно иной, невидимый отсюда, мир. В золоте храма сгорали лучи так и не взошедшего солнца. Эффект мнимого пожара выглядел довольно впечатляюще, особенно на фоне повсеместной мрачной серости. Но это далеко не все — лишь неживая часть общей картины. Дело в том, что у подножья храма находилась толпа… выразимся приличней: общество умерших душ. Да, то были именно они! Все облаченные в белоснежные праздничные одежды они, видимо, спешили на молебен. На лицах — радость, во взорах — непонятное для живых счастье посмертного бытия. Количество?.. Да кто их поймет: сотни… может, тысячи, если не миллионы.

Фастер почувствовал в себе борьбу двух желаний. Первое: позвать скорее Кьюнга и Айранта, чтобы эти безбожники воочию убедились в собственном невежестве. И второе: притягательная сила великолепного здания была столь велика… Он сделал шаг, другой, третий… Не помнил сам, как очутился вблизи и уже рассматривал стены храма: они выглядели монолитным драгоценным камнем бирюзового цвета — нет на Земле ему названия, нет там его вообще. Замысловатый узорами барельеф излучал святость, дышал этой святостью и, похоже, сам из нее состоял. Идеал всего чистого и совершенного. Он дотронулся до стены и почувствовал, как некая живительная сила проникает в его тело, наливая приятной теплотой каждую клетку. Подобно тому, как язык, попробовав на вкус заморские, ранее неведомые яства, в восторге от них, так и взор, не видевший до этого ничего подобного, немел и таял от внутреннего торжества.