Обнаженная
Шрифт:
Реновалесу была хорошо знакома стыдливость всхъ натурщицъ, когда он раздваются въ первый разъ. Лопесъ де-Соса, искренно желавшій доставить папаш удовольствіе, внушилъ ей прочно, чтобы она обнажила все свое тло, и Пепита раздвалась, не спрашивая дальнйшихъ объясненій, съ видомъ человка, исполняющаго свой долгъ и полагая, что ея присутствіе здсь нужно только для этой цли.
Художникъ нарушилъ тогда молчаніе и безпокойно закричалъ. Она не должна раздваться до гола. Въ уборной лежитъ полный туалетъ. И, не оборачиваясь и просунувъ одну руку въ пріоткрытую дверь, онъ указалъ ей на все приготовленное – розовое платье, шляпу, туфли, чулки, рубашку…
Пепита запротестовала при вид этихъ вещей; ей было противно надвать чужое блье и платье, и притомъ старое и поношенное.
– И рубашку тоже? И чулки тоже?.. Нтъ, довольно платья.
Но маэстро нетерпливо упрашивалъ ее. Все надо надть, это необходимо для его цли. Долгое молчаніе женщины послужило ему доказательствомъ того, что она поборола свое отвращеніе и надваетъ старое блье.
Выйдя изъ уборной, она насмшливо улыбнулась, точно смялась надъ самою собою. Реновалесъ отошелъ назадъ, взволнованный и ослпленный ея видомъ; въ вискахъ у него стучало, картины и мебель покачнулись и словно закружились вокругъ него.
Бдная «Фреголина»! Прелестное чучело! Она съ трудомъ удерживалась отъ смха при мысли о бур негодованія, которая поднялась бы въ театр, если бы она появилась на сцен въ такомъ вид, и о насмшкахъ друзей въ случа, если бы она пріхала на ужинъ въ этомъ старомодномъ туалет. Она не застала этой моды, которая прошла двадцать лтъ тому назадъ и казалась ей теперь весьма старинною. Маэстро взволнованно прислонился къ спинк кресла.
– Хосефина! Хосефина!
Это была она въ томъ вид, какъ образъ ея сохранился въ его памяти: Хосефина изъ времени чуднаго лта въ окрестностяхъ Рима, въ розовомъ плать и соломенной шляп, придававшей ей видъ прелестной крестьяночки изъ оперетки. Мода, надъ которою смялась теперь молодежь, была въ его глазахъ самою красивою и художественною изъ всхъ, изобртенныхъ женскимъ вкусомъ модъ, потому что она напоминала ему весну его жизни.
– Хосефина! Хосефина!
Но онъ продолжалъ молчать. Эти возгласы зарождались и умирали въ его мысляхъ. Онъ не ршался ни шевелиться, ни говорить, точно боялся, что чудная иллюзія исчезнетъ тогда. Она же улыбалась и, повидимому, наслаждалась впечатлніемъ, производимымъ ею на маэстро; а увидя свое отраженіе въ зеркал вдали, она нашла даже, что этоть оригинальный туалетъ нисколько не портитъ ея.
– Гд мн устроиться? Ссть или стоять?
Маэстро съ трудомъ могъ говорить; его сдавленный голосъ звучалъ хрипло. Она можетъ устроиться, какъ желаетъ… И она услась въ кресл, въ такой поз, которая казалась ей въ высшей степени изящною – подперла одну щеку рукою и скрестила ноги, точно въ своей уборной, въ театр; а изъ подъ юбки высунулась нога въ розовомъ, вышитомъ чулк, въ той шелковой оболочк, которая напоминала художнику другую, обожаемую ножку.
Это была она! Передъ нимъ была живая Хосефина, отъ которой исходилъ знакомый запахъ чуднаго тла.
Инстинктъ и привычка заставили его взяться за палитру и кисти, чтобы набросать контуры этой фигуры. О, рука старика, негибкая и дрожащая!.. Куда двалась легкость его кисти, врный глазъ, его поразительный талантъ? Неужели онъ, правда, писалъ прежде? Неужели онъ былъ дйствительно художникомъ Реновалесомъ?.. Онъ забылъ сразу все. Черепъ его казался пустымъ, рука парализованною, блое полотно внушало ужасъ чегото невдомаго… Онъ не умлъ работать, не могъ работать. Вс его усилія были тщетны. Мысли его притупились. Можетъ-быть… въ другой разъ. Теперь у него стучало въ вискахъ, лицо было блдно, а уши такъ красны, точно изъ нихъ сейчасъ хлынетъ кровь. Языкъ изсохъ отъ страшной жажды.
«Красавица Фреголина» увидла, что онъ бросаетъ палитру и подходитъ къ ней съ видомъ хищнаго животнаго.
Но она не испугалась; такія распаленныя лица были знакомы ей. Животная вспышка входила, очевидно, въ программу; зять художника предупредилъ ее объ этомъ въ дружеской бесд… Этотъ важный и видный сеньоръ былъ такой же, какъ вс мужчины; животныя чувства были одинаково свойственны и ему.
Онъ подошелъ къ ней съ распростертыми объятіями, крпко прижалъ къ себ, упалъ къ ея ногамъ со страстнымъ, глухимъ стономъ, точно задыхался. А она, добрая, сострадательная женщина старалась ободрить его, склонивъ голову и протянувъ губы съ банальноласковою и машинальною гримаскою, которая служитъ профессіональнымъ клеймомъ подобныхъ женщинъ.
Этотъ поцлуй окончательно свелъ маэстро съ ума.
– Хосефина! Хосефина!
Ароматъ счастливыхъ дней отдлялся отъ ея платья и окутывалъ это чудное тло. Это было ея платье, ея тло! Ему хотлось умереть у ея ногъ, задохнуться отъ горячаго желанія, которое невыразимо мучило все его существо. Это была она, ея глаза… Ея глаза! Но, поднявъ взглядъ и устремивъ его на нжные зрачки женщины, чтобы увидть свое отраженіе въ ихъ колеблющейся поверхности, онъ увидлъ два холодныхъ глаза, которые разглядывали его съ изумленіемъ и профессіональнымъ любопытствомъ, насмшливо наслаждаясь съ высоты своего невозмутимаго величія животнымъ опьянніемъ и безуміемъ человка, который стоналъ и лежалъ у ея ногъ.
Изумленіе заставило Реновалеса очнуться. Онъ почувствовалъ, что на плечи его опустилось что то ледяное, парализующее, и глаза его подернулись туманомъ разочарованія и отчаянія.
Сжималъ ли онъ, правда, Хосефину въ своихъ объятіяхъ?.. Это было ея тло, ея ароматъ, ея платье, ея блдное лицо, напоминавшее поблекшій цвтокъ… Но нтъ; это была не она! Эти глаза!.. Тщетно глядли они на него теперь иначе, испугавшись неожиданной реакціи въ немъ, тщетно смягчились, засіявъ нжностью, по привычк ловкой профессіоналки. Напрасенъ былъ обманъ; онъ видлъ глубже, заглядывалъ въ эти ясныя окна до самой глубины и находилъ тамъ только пустоту. Души Хосефины тутъ не было. Запахъ тла женщины пересталъ сводить его съ ума, это была ложная эссенція. Передъ нимъ было лишь воспроизведеніе обожаемой вазы, душа же, иміамъ улетучились навсегда.
Реновалесъ поднялся, отступилъ назадъ, глядя на женщину удивленными глазами, и упалъ на диванъ, закрывъ лицо руками.
Услыша его стоны, женщина испугалась и побжала въ уборную, чтобы сбросить зто платье и убжать. Этотъ господинъ былъ должно-быть сумасшедшій!
Маэстро плакалъ. Прощай, молодость! Прощайте, желанія! Прощай, иллюзія, чарующая сирена жизни, исчезнувшая навсегда! Безполезно искать, безполезно мучиться въ одиночеств жизни. Смерть прочно завладла имъ; онъ принадлежалъ отнын ей, и только она могла воскресить его молодость. Весь этотъ самообманъ ни къ чему не велъ. He встртить ему женщины, которая напоминала бы ему покойную, какъ эта продажная баба, которую онъ заключилъ въ свои объятія… и всетаки это была не она!
Столкнувшись лицомъ къ лицу съ дйствительностью въ эту минуту напряженія, онъ увидлъ, какъ навки исчезло то неопредленное что-то, что заключалось въ тл его Хосефины, его Обнаженной, которая доставляла ему столько чудныхъ минутъ по ночамъ въ юные годы.
Глубокое, неизгладимое разочарованіе влило въ его тло ледяное спокойствіе смерти.
Падайте, огромныя башни иллюзіи! Рушьтесь, обманчивыя укрпленія, возведенныя страстнымъ желаніемъ путника украсить свой путь и закрыть горизонтъ!.. Дорога лежала теперь передъ нимъ открытая, сухая, пустынная. Напрасно присаживался бы онъ на краю дороги, задрживаясь въ пути, напрасно склонялъ бы голову, чтобы не видть ничего. Чмъ дольше оставался бы онъ сидть, тмъ дольше длились бы муки страха. Ему предстояло постоянное и непосредственное созерцаніе страшнаго конца послдняго странствія, конца, откуда нтъ возврата, чернаго, глубокаго ущелья смерти.
...
КОНЕЦЪ.
Примечания
1
Las Meninas (Придворныя дамы) – одна изъ лучшихъ картинъ Веласкеса.
2
Los Borrachos – пьяные. Примч. перев.
3
Onza – золотая монета въ 80 песетъ. Прим. перев.