Чтение онлайн

— Баринъ! — сказала она. — Егорк учиться страсть какъ хочется…

— Отлично!.. Пусть ходитъ въ школу…

— Въ какую?

— Въ нашу… Вдь у надъ на сел есть шкода.

— Ну какая эта школа! Придетъ батюшка — ладно, а не придетъ — такъ и нтъ урока… Баловство одно…

— Такъ вы хотите отдать его куда-нибудь?

— Куда жъ его отдашь, сироту?

Я не понималъ, чего она хочетъ отъ меня.

— Вамъ, конечно, некогда, скучно… Такъ вы хоть книжечекъ какихъ-нибудь… Онъ читать знаетъ вполн… Только уму-разуму его учить надо.

Я пообщалъ ей выписать книжки изъ Петербурга и забылъ…

Разъ она привела мальчика ко мн въ кабинетъ достать изъ-подъ комода закатившуюся монету. Я дописывалъ главу, мн не хотлось отрываться отъ работы, и я съ нетерпніемъ ждалъ, когда они оба уйдутъ изъ моей комнаты.

Въ тотъ день, о которомъ я писалъ вамъ, Власьевна пришла ко мн въ комнату очень взволнованная и торжественная.

— У насъ Егорка боленъ…

— Что съ нимъ?

— Взгляните сами, баринъ… Горитъ какъ въ огн….

Я ничего не понимаю въ медицин и не считаю себя въ прав давать совты, особенно въ дтскихъ болзняхъ.

— Пошлите скоре за докторомъ.

— Да вы сами то посмотрите… Спитъ онъ — не спитъ, а лопочетъ что-то нескладное.

У мальчика, дйствительно, оказался сильный жаръ: онъ былъ безъ сознанія и бредилъ громко и страшно. Я распорядился, чтобы скоре привезли доктора.

И вотъ, пока мы съ Власьевной ждали этого доктора, я и узналъ то, что такъ перевернуло всего меня.

— Чей онъ? — спросилъ я, чтобы показать участіе къ печали старухи.

— Насти, — строго отвтила Власьевна и пытливо посмотрла на меня.

Мн этотъ взглядъ не понравился. Вы знаете, какъ я не люблю недомолвокъ и подозрній. Я сразу и не сообразилъ, что она говорить.

— Какой Насти?

— А при покойниц то мамаш вашей въ двушкахъ служила… Настя! Неужто забыли?

И она опять такъ посмотрла на меня, что мн стало тревожно.

Власьевна закашлялась и вышла изъ комнаты.

Настя? Да, — была Настя! Я едва вспомнилъ… Этому прошло лтъ девять… Все лто ко мн ходила втихомолку Ариша, дочь мельника, красивая и бойкая двушка… Эту я помню хорошо… Осенью она ухала куда-то; я остался съ больной матерью; за ней ухаживала блдная, худенькая двущиа… Я ее и не замчалъ все лто… А тутъ — длинные осенніе вечера, нескончаемый дождь, жалобы матери на жизнь, на болзнь, на дтей… Старая, постоянно въ мелкихъ хлопотахъ, бабушка… Я совсмъ не помню Настю среди всего этого, не помню не только счастья, но и малйшей радости… Просто была скука…

Впрочемъ — разв можно писать объ этомъ посл «Воскресенья»? Тоже самое съ небольшими варіаціями. Тоже, что можетъ быть, пережили почти вс мы, въ той или иной форм…

Когда я черезъ годъ или два пріхалъ въ Турьи Горы, мн кто-то сказалъ, что Настя служитъ горничной въ Москв… Меня это не удивило, мать была такъ раздражительна, что мняла горничныхъ чуть не каждый мсяцъ.

Едва ли я потомъ вспоминалъ о Наст… И теперь она не сразу пришла мн на память… Но вдругъ мальчикъ повернулся ко мн и странно посмотрлъ на меня… И мн сразу ясно вспомнились черные, живые глазки и приподнятыя брови… Вспомнились почему то особенно ея грубыя, жесткія руки…

Когда Власьевна вернулась, я спросилъ ее:

— Сколько лтъ Егорк?

— Съ Петрова дня пошелъ девятый…

Я весь вечеръ мста себ не находилъ… хотлось все забыть, не знать, не существовать… Когда принесли почту и я увидалъ вашъ конвертъ — я уже зналъ, что въ немъ кроется для меня… И я не ошибся…

Вотъ отчего я, можетъ быть, слишкомъ рзко написалъ вамъ, слишкомъ грубо говорилъ о людяхъ близкихъ вамъ и читалъ непрошенныя наставленія. И какъ смю я морализировать, когда у меня самого въ жизни такъ много грязи? И не смыть ее ничмъ.

С. Р.

Другъ мой!

Вы на опасной дорог… Это отъ одиночества. Оно почти всегда ведетъ къ самоанализу, самоугрызенію и, слдовательно, къ отчаянію. Въ одиночеств, какъ въ той тишин, о которой вы писали мн: «слышишь себя, свое сердце, свои мысли»… Вотъ почему въ одиночеств всегда страшно. Да, именно страшно… Я боюсь одиночества больше всего и бгу отъ него. Въ Петербург это очень легко. Злободневная волна бьетъ такъ властно и громко, что заглушаетъ тонкіе переливы вопросовъ совсти, сомнній и не даетъ прислушиваться къ себ…

Прізжайте, пожалуйста, скоре сюда. Мы здсь вамъ не позволимъ такъ самоуглубляться и вы увидите, какъ черезъ недлю — дв вс эти Насти и Егорки покажутся вамъ просто грустными деталями мужской жизни. Прізжайте скоре.

В. Ч.

P. S. Вы могли бы еще оказать большую услугу вашимъ пріздомъ — прочесть лекцію въ пользу моей школы; дло мое все расширяется, а средствъ мало. Ваша лекція могла бы дать большой сборъ и очень помогла бы намъ. Прізжайте!

Простите, дорогая Варвара Львовна, что не отвтилъ вамъ тотчасъ же: не писалось.

Спасибо за приглашеніе, но я не пріду, т. е. сейчасъ не пріду. Лекціи мн читать нельзя, значитъ полезнымъ вамъ и вашему длу я быть не могу. А удовольствія мой пріздъ доставить не можетъ, — въ слишкомъ рзкомъ диссонанс мое мрачное и тихое настроеніе съ вашимъ бодрымъ и дловымъ… Только тоску наведу на васъ. Вы меня не поймете, я — васъ.

Я ршилъ не хать въ Петербургъ до полнаго окончанія работы; теперь срокъ моей добровольной высылки еще отдалился, такъ какъ все это время я не работалъ. А не работалось мн но очень сложнымъ внутреннимъ причинамъ и по одной вншней. У Егорушки была очень тяжелая форма тифа и Власьевна буквально вырвала его отъ смерти; но для этого весь домъ былъ поставленъ верхъ дномъ. Докторъ — земскій врачъ не могъ постоянно наблюдать за больнымъ и прислалъ къ намъ фельдшерицу. Она поселилась у насъ, и я отдалъ мои комнаты, такъ какъ он самыя теплыя въ дом. Самъ я переселился въ половину бабушки, но работать не могъ.

Власьевна суетилась, бгала, молилась. Одна фельдшерица — Евгенія Ивановна — была спокойна и длала свое дло увренно, аккуратно и почти весело. Она вносила въ домъ успокоеніе и философское отношеніе къ жизни и смерти. Когда прізжалъ докторъ, онався преображалась и ея вра въ него передавалась и намъ, и мы начинали врить, что онъ спасетъ мальчика.

И сколько разъ, сидя у постели этого больного ребенка, слушая его стоны и глядя на страданія этого маленькаго человка — я вдругъ вспоминалъ ваши слова: «грустныя детали»… И вы длались для меня такая далекая, такая чужая. Я уврялъ себя, что вы хотли пошутить, чтобы развеселить меня — но такая шутка не вяжется съ вами — серьезнымъ и чуткимъ человкомъ. И мн становилось больно за васъ и за себя… Неужели я совсмъ не знаю васъ? Неужели вы не такая, какой я себ васъ представляю? Не можетъ этого быть! Не хочу я этому врить.

С. Р.

Да, дорогой Сергй Ильичъ, конечно, я не то, что вы представляете себ, и вы, конечно, не знаете меня. Я думаю, никто никогда никого не знаетъ. Мы вс другъ для друга — загадки. Вы разгадали меня по своему, вы наградили меня тми достоинствами, которыя вы искали во мн… Сколько разъ — когда вы говорили мн о моей серьезности и глубин — мн хотлось сказать вамъ, что это все не такъ, не такъ и не такъ… Но мн было жаль… не васъ, а себя: такъ радостно видть, что кажешься лучше, чмъ есть на самомъ дл, такъ страшно снять съ себя маску, такъ жалко разбить иллюзіи… Но это надо сдлать. Вы должны видть во мн настоящаго, а не созданнаго вами, человка. И я скоро пришлю вамъ свой нравственный портретъ во весь ростъ… Разскажу вамъ всю мою жизнь, мою грустную жизнь, разскажу вамъ про себя всю правду. Теперь не могу еще ршиться, не могу… Скажу пока только то, что я очень цню васъ, что вы очень дороги мн.